Бронислав Пилсудский
Фольклор сахалинских нивхов
ISBN 5-88453-039-0  © Сахалинское книжное издательство, 2003
05 Д(03) - 2003         © Институт наследия Бронислава Пилсудского,  2003



Русский перевод нивхских текстов Б.О. Пилсудского хранится в Санкт-Петербургском филиале Архива Российской Академии наук. Ф. 282. Оп. 1. Ед. хр. 142. Перевод в основном выполнен Б.О. Пилсудским.

Подготовка к публикации и комментарии А. Б. Островского, доктора исторических наук, старшего научного сотрудника Российского этнографического музея. Работа по публикации выполнена в рамках проекта по восстановлению научного наследия Б.О. Пилсудского KBN 1HO1D 013 17.


Мировоззренческие модели нивхов


Мировидению нивхов (гиляков) - малочисленного народа древне­го населения низовьев реки Амур и северного побережья острова Саха­лин - присущи многообразие и одновременно лаконичность, конкрет­ная зримая связь с главными хозяйственными занятиями, охотой и ры­боловством, и при этом вдохновенная обобщенность мысли.
Фольклорная традиция нивхов - обряды, верования, мифологичес­кие повествования - еще столетие назад, в конце XIX - начале XX в., сохраняла свое первозданное богатство, религиозно-философскую связь с природной средой и внутреннюю целостность.
Главные компоненты, черты самобытной традиционной культуры нивхов запечатлены и в силу этого стали известными мировой науке уже в первой трети XX в. благодаря трудам крупных российских уче­ных - Л.И. Шренка, Л.Я. Штернберга, Е.А. Крейновича; в середине - второй половине XX в. этнография нивхов была успешно продолжена работами Ч.М. Таксами, нивха по происхождению, доктора историчес­ких наук, а также сахалинскими учеными - А.С. Колосовским, М.М. Прокофьевым, Т.П. Роон и др. Каждый из этих исследователей, отдавая дань изучению материальной культуры нивхов (хозяйственных занятий, жилища, социально-родовых отношений), внес вклад и в описание различных форм духовной культуры, а именно промысловых культов, шаманского ритуала, лечебно-магических амулетов, сбор со­ответствующих экспонатов (для Музея антропологии и этнографии - «Кунсткамера» в Санкт-Петербурге) и, наконец, в запечатление изус­тно передававшихся, а иногда создававшихся экспромтом мифологи­ческих текстов.
Наибольший вклад в письменную фиксацию, изучение мифопоэти-ческих повествований нивхов принадлежит Л.Я. Штернбергу и Б.О. Пилсудскому, оказавшимися на Сахалине в 1890-х гг. в качестве политических ссыльных и в течение ряда лет собиравших фольклорные тексты, записывая их на двух языках (для записи на языке оригинала Пилсудский использовал русский, а Штернберг - латинский алфавит, дополнив его специальными знаками, чтобы передать особенности фонетики), русский перевод выполнялся ими с помощью самих нив­хов-сказителей. Первая публикация крупного мифологического текста на двух языках, снабженная лингвистическим, фольклористическим комментарием, осуществлена Штернбергом в 1900 г.; спустя восемь лет уже отдельной книгой, с филолого-этнографическим предисловием и комментарием, им были подготовлены к публикации сорок два текста [Остр-1] (в их числе девять записаны от нивхов Пилсудским, переданы им для научной публикации Штернбергу [Остр-2]). По объему фольклорных текстов, зафиксированных в конце XIX - начале XX в., первенство принадле­жит, по-видимому, Пилсудскому: более 300 стр., всего более 80 текстов различной протяженности, хранятся в петербургском академическом собрании - они как раз и образуют содержание данного издания [Остр-3]; еще 285 стр., находившихся в Польше, утрачены в 1930-х гг.; наконец, об­ширная любовная лирика нивхов, только частично опубликованная самим Пилсудским, а ныне благодаря поисковым усилиям, энергии В.М. Латышева и Т.П. Роон возвращенная науке [Остр-4] и публикуемая ими, а затем Е.С. Ниткук на страницах журнала «Известия Института насле­дия Бронислава Пилсудского», начиная с 1998 г.
Наиболее ценным и содержательным источником, запечатлевшим цельное мировоззрение нивхов, выступает совокупность мифологи­ческих повествований, собранных Б.О. Пилсудским, Л.Я. Штернбер­гом, а также, в 1919-30 гг., Е.А. Крейновичем, учеником Штернберга, выдающимся этнографом и лингвистом. Значительная часть нивхских текстов, записанных Крейновичем, опубликована (в основном только на русском языке) в его статьях, вышедших в 1929-1980-х гг., и его кни­ге «Нивхгу» (1973); кроме того, обширный корпус текстов, большая часть которых зафиксирована им по-нивхски и не переведена, хранит­ся в Южно-Сахалинском областном музее, еще не введен в научный оборот. Только опираясь на изучение всего массива текстов, собранных
этими тремя учеными, и соотнося его с описанием этнографических реалий, можно составить целостное представление о традиционном менталитете.
В середине - второй половине XX в., при том что мировоззрение нивхов уже утрачивает прежнюю цельность, важную роль для его ре­конструирующего понимания представляют также сравнительно поз­дние собрания - в первую очередь, повествования, записанные и опубликованные нивхским писателем В.М. Санги; интересны и не­большие собрания текстов, содержащиеся в работах Ч.М. Таксами и нивхского лингвиста ГА. Отаиной. Опираясь на весь объем собран­ного и известного к началу 1990-х гг. фольклорно-этнографического материала, включая и обширные собрания ритуальных предметов нив­хов (утварь, лечебно-магические амулеты), хранящиеся в Санкт-Пе­тербурге, в крупнейших этнографических музеях России с конца XIX - первой половины XX в., мы попытались реконструировать системные черты традиционного мировоззрения нивхов, иначе говоря, обнару­жить и на современном научном языке описать способы его функцио­нирования на этот исторический период [Остр-5]. Излагаемая ниже модель мировидения нивхов поможет читателю увидеть в публикуемых тек­стах не просто необычайные истории, но весьма действенную состав­ляющую их восприятия и мышления.
Уже начиная со Шренка, Штернберга и Пилсудского, исследовате-ли-нивховеды подчеркивают архаичность и, возможно, первоздан-ность мыслительных форм, присущих различным фактам духовной культуры нивхов: а) способам классификации, что нашло отражение в сосуществовании около тридцати различных разрядов имен числи­тельных, когда исчисляемые объекты объединяются в разные группы в зависимости от их формы, размера, назначения и др. черт; б) их систе­ме религиозных представлений, почти замкнутой (по сравнению с со­седними народами, у которых значительно большую роль в их мирови-дении играл шаманизм) на почитании природных стихий; в) лаконич­ному, по сравнению с другими народами Амуро-Сахалинского регио­на, набору персонажей, фигурирующих в мифах и подразумеваемых в композиции лечебных амулетов; при этом наблюдается не меньшая, а даже большая сложность, изощренность в конструкции лечебных амулетов, применяемых от различных заболеваний, нередко изготов­лявшихся помимо шамана, в соответствии с исторически выработанными визуальными вариантами. Вышеназванные этнографы-нивхове-ды, а также лингвист В.З. Панфилов, написавший в начале 1960-х гг. двухтомную «Грамматику нивхского языка», полагали, что изучение языка и культуры нивхов - не только ключ к пониманию их самобыт­ной ментальное™, но и к открытию первобытных, т.е. самых древних, доступных нашему пониманию, форм человеческого мышления.
Во всех бесписьменных культурных традициях мировоззренческие представления функционируют как минимум на двух планах: во-пер­вых, обрядовая практика, играющая роль диалога людей «нашей земли» («людей Ых-мифа» у нивхов) с обитателями иных космических сфер; во-вторых, верования и мифологические повествования об обитателях этих сфер, посещении их «нашим человеком» и/или встрече с ними на этой земле. У народов Амуро-Сахалинского региона, в том числе весь­ма ярко у нивхов, выработан еще третий план культурных фактов, запе­чатлевающих мировоззрение, - система искусно вырезанных из дерева лечебных амулетов, нередко соединяющих в своей конструкции антро-по- и зооморфные черты и символизирующих причину болезни (или же способ избавления от нее) и симптомы болезни. Внутреннее мен­тальное единство этих трех планов обусловлено тем, что и промысло­вые культы, и мифологические истории, и амулеты чнгай содержатель­но связаны между собой; но эта связь необязательно носит иллюстра­тивный характер, точнее говоря, они содержательно связаны - в рам­ках конкретной модели мировоззрения - общей совокупностью сущес­твенных признаков.
Так, по представлениям нивхов конца XIX - начала XX в., в косми­ческой сфере пал (горная тайга, горы) живет горный хозяин, посылаю­щий нивхам антропоморфных обитателей этой сферы, принимающих сразу же медвежий облик. Комплекс обрядов чхыф лернд (букв.: «мед­ведя играть», что закрепилось по-русски в условном названии «медве­жий праздник») направлен на возвращение души горного человека-медведя к своему хозяину; а нивхский род, выкормивший медвежонка, взятого из берлоги, в течение трех или четырех лет нарастивший его те­ло, в благодарность за это обретет затем покровительство в охоте и из­бавлении от болезней со стороны возвращенного назад обитателя гор­ной тайги. Таким образом, в основе взаимодействия нивхов со сферой горной тайги лежит своеобразная философия обменных отношений, ко­торая и в обрядах, и в словесной ткани мифа, и в наглядной конструк­ции амулетов формулируется в рамках двухчастной космологической модели («горные люди»/«низовские люди», т.е. нивхи) и посредством двунаправленных признаков. Перечислим их: человеческий/звериный (медвежий и др.) облик; соединение/разделение души и тела; фертиль-ные, т.е. детородные качества персонажей (последний признак харак­терен для мифологических повествований о сожительстве охотника и медведицы или, что чаще, медведя и человеческой женщины, и он же конкретизируется в верованиях, что близнецы рождаются женщиной именно от такого сожительства, а после смерти и их души, и душа ма­тери переходят навсегда в сферу горной тайги). Представления о диалогической связи этих двух космических сфер, таким образом, расширяются: они включают в себя и обмен через охоту, и выращива­ние медвежонка в неволе; и половое сожительство людей и медведей, и рождение близнецов, и гибель, даже ранение человека от медведя, поскольку посмертно и в этом случае душа человека будет принадле­жать сфере пал. Существовали аналогичные представления, увязываю­щие успех в рыболовстве с обменными отношениями людей и хозяи­ном сферы тол, т.е. водной стихии, и о возможном сожительстве, чре­ватом деторождением, нивха с рыбой или человеческой девушки с нер­пой, касаткой.
В текстах, записанных Пилсудским, как и другими собирателями, встречаются сюжеты, разворачивающиеся именно в рамках такой двухчастной космологической модели. Интересно, что в каждой из этих внечеловеческих сфер - пал и тол - обитают и зловредные антро­поморфные существа: кинз/кинрш, милк. Благодаря тщательно запи­санным текстам Пилсудского сохранились представления нивхов об отличительных чертах их облика: тело человечье, а голова медвежья (л. 88-90 об., 174); похожи на человека, но покрыты звериной кожей (л. 63-68); в виде вороны, нерпы (л. 93-94 об); антропоморфные, но с глазами, расположенными не на одном уровне, один выше другого (л. 95-97) и др. Сюжеты, раскрывающие диалогические связи людей с горной тайгой или водной стихией, а также сохранившиеся в мифо­логических историях описания отличительных визуальных черт злов­редных персонажей помогают в расшифровке лечебно-магических амулетов, попавших в музейные собрания более 80-100 лет назад, и уже давно не бытующих в среде нивхов, так что об их замысле, логических чертах уже не от кого узнать.
Обрядов, которые бы сочетали в себе прямое обращение и к горно-таежной, и водной стихиям, не известно. Однако существуют верова­ния, а также группа текстов, где присутствуют, кроме нивхов, персона­жи этих обеих космических сфер. Например, сюжет «Чавкающий ребенок - сын Матери-воды», записанный Пилсудским (л. 114-116). Наи­более важные признаки, посредством сочетания которых конкретизи­руется взаимодействие персонажей в мифах данной группы, а также приоткрывается замысел некоторых лечебно-магических амулетов, - это противоборство или взаимодополнительность обитателей суши/ водной стихии. Например, в упомянутом только что тексте подчеркну­то противоборство сына Матери-воды и горных людей-медведей и то, что равновесие достигается равенством в силе, когда сын Матери-воды не должен применять в охоте железной сабли, полученной им от мор­ского хозяина; а в другом сюжете такая же сабля служит орудием защи­ты людей и от водных, и от сухопутных милк'ов (л. 93-94 об.).
Именно в свете соотнесения двух сфер обитания, суши и моря, можно понять, что стоит за верованиями нивхов Амурского лимана о палату - антропоморфных существах, некогда проживавших в кам­нях-гольцах, называемых полон дыф - «дом горных жителей» (на мысе Лазарева, мысе Меньшикова); эти существа занимались охотой, у них был свой шаман, а по своему облику они отличались от людей тем, что их шапка имела треугольную форму; считалось, что их могли видеть только близнецы [Остр-6]. В одном из текстов, записанных Пилсудским, при­сутствует мифологема «каменный дом» - жилище людоеда, западня для героев повествования, но из которой им удается выбраться (л. 5-5 об.); подобная же роль принадлежит «каменному дому» (пах таф) в нескольких текстах, записанных Штернбергом, и в тексте «О Буктакане и его сыне», записанном Санги [Остр-7]. Вместе с тем в мифоло­гии нивхов встречается и противоположное значение каменного дома:
именно его постройкой на берегу завершается эпопея брачных поис­ков героя, сражений с обитателями иных космических сфер - морски­ми и горными людьми (№ 8 и 12 текстов, опубликованных Штернбер­гом). Наиболее общее значение, присущее мифологеме «каменный дом», - символизация избавления людей от преследований обитателей и суши (горной тайги) и моря, право на охоту в этих двух сферах. Итак, представления о полон дыф/тыф, приуроченные к камням-гольцам на побережье Амурского лимана - границе суши и моря, следует считать реликтом древнего мифа об отвоевании людьми у людоедов, обитате­лей иных сфер возможности охоты и на суше, и на море; палату - преемники этих воинов-охотников, охраняют охотничьи угодья и самих нивхов от людоедов.
Мы уже кратко охарактеризовали две модели мироздания, допол­няющие друг друга в менталитете нивхов, посредством которых дви­жется мышление - при изложении, восприятии мифа, а также при построении композиции лечебного амулета. Все многочастное мироз­дание охватывает, кроме двух промысловых сфер и земли нивхов - «нашей земли», еще и небесную, и подземные сферы. Целостная мо­дель этого пятичастного мироздания не сводится у нивхов к членению мира по вертикали (что присутствует в шаманских моделях у ряда на­родов): водная стихия никак не проецируется на единую вертикаль, в некоторых обрядах, мифах представленную лиственницей или елью, растущей от земли до неба. Особая роль моря в мифоэпических пред­ставлениях и пятичастная модель мироздания - эти две взаимосвязан­ные черты характерны не только для нивхов, но и других народов севе­ра Тихоокеанского побережья - чукчей, эскимосов, для некоторых из американских индейцев [Остр-8].
Повествования, разворачивающиеся в рамках многочастной моде­ли, можно разделить на три группы по космологической ориентации сюжета:
  1. последовательное уничтожение героем зловредных су­ществ, населяющих различные сферы мироздания;
  2. преодоление ге­роем множественности солнц;
  3. эсхатологические повествования. У Штернберга весьма обстоятельно, но представлены только первые два из трех типов сюжетов; два эсхатологических повествования (одно из которых - весьма протяженное, имеющее ключевой характер для понимания специфики мировоззрения нивхов, - «Нивх и небесный человек», л. 44-49 об.) записаны Пилсудским, одно повествование -Крейновичем.
И в повествовании, записанном Крейновичем [Остр-9], и в мифе «Нивх и небесный человек» мотивом, гибельным для мироздания, выступает осушение моря, производимое по инициативе героя. Так, в тексте Крейновича нивх, желая вернуть себе женщину-нерпу, ушедшую в мо­ре после известия о смерти ее матери, заставляет птицу-чирка выпить море, вслед за этим на небо восходят, «взявшись за руки», два солнца, становится нестерпимо жарко, и хозяин моря упрекает нивха, что тот из-за женщины «ломает всю Вселенную». В тексте, собранном Пилсудским, нивх, отправившись на поиски «костей своего отца и мате­ри», посещает горного хозяина, затем на летающем восьмикрылом медведе добирается до золотого висячего амбара cyh не, где живет дочь морского хозяина. В этом амбаре находится и небесный человек; в ре­зультате сражения между нивхом и небесным человеком тело каждого из них оказалось разрубленным на три части, живой остается только верхняя половина. Хозяйка амбара упрекает их, что «в один и тот же день родившиеся люди поссорились и сражаются». Вняв ее словам, эти воины, соединившись своими верхними половинами, как бы образуют одного человека (по-нивхски о нем говорится словом ненхун, где «нен» означает «один», а «хун» - показатель множественного числа); теперь они передвигаются на руках. У них возникает замысел «поиграть»: осу­шить море, а затем вновь его наполнить. Достигнув с помощью прис­тавных крыльев неба, они побеждают там медного и железного челове­ка, но и сами терпят урон: у них остается теперь по одной руке. На не­бо всходят два солнца, а нивх и пришедшая по его следу сестра оказы­ваются в кипящем озере.
В обоих повествованиях гибель мироздания начинается с замысла осушить море, а затем это происходит в результате восхождения двух солнц разом. В обоих повествованиях гибельный акт непосредственно сопряжен с изменением в анатомическом коде, т.е. в числе конечнос­тей; два солнца «берутся за руки»; а в тексте Пилсудского у нивха и не­бесного человека сначала число конечностей убавляется вдвое, а затем еще раз вдвое.
От судьбы водной стихии (важнейшей промысловой сферы и пути сообщения у нивхов) на плане мифологии зависит, будет ли жизнь во Вселенной. Это не только проблема выживания, но проблема, решае­мая мифологическим мышлением: чем же определяется целостность модели мироздания. Числовому коду (в дополнение к образам дере­вьев, обращенных к небесному миру) принадлежит унифицирующая роль в мифологии нивхов: число 3 символизирует связь нивхов с гор­ным миром, переход 2 -> 4 и обратно символизирует связь нивхов с водным миром; как мы видели, убавление вдвое числа конечностей сопряжено с гибелью Вселенной. Антропологическая чуткость Пил­судского как собирателя позволила ему дважды запечатлеть в различ­ных фактах культуры прямую связь водной стихии (и шире, признака сухое/сырое) с числовым кодом. Кроме повествования «Нивх и небес­ный человек», эта связь составляет суть композиции амулета, собранного им у нивхов юга Сахалина и хранящегося в «Кунсткамере» МАЭ РАН колл. № 1124-36). Амулет состоит из двух деревянных предметов, связанных веревочкой, - изображений солнца и луны. На солнечном диске имеется плоское изображение - круг-солнце с шестью отходя­щими от него лучами, на каждом из которых располагается еще по од­ному солнцу, причем центральный круг-солнце перечеркнут крест-накрест двумя линиями. Амулет подвешивается над постелью больно­го. Итак, в композиции амулета символизируется преодоление мно­жественности солнц (отметим, что нивхское слово нах - «шесть» - этимологизируется как «много»). В описи, составленной самим Пил-судским, указано, что нивхи называли шесть лучей с солнцами, отхо­дящие от основного солнца в центре, - «ноги солнца». Итак, в данном амулете закодировано, наряду с отрицанием нестерпимого жара, боль­шое количество («много») конечностей у солнца, что должно способс­твовать порядку в мироздании. Последнее, по-видимому, метафори­чески распространяется на состояние человека, вынужденного лежать в постели, переживающего сильный жар и не способного двигаться.
Итак, своеобразие и сложный характер традиционного мировоззре­ния нивхов, наиболее запечатлевшиеся в их мифологических текстах, определяются особой ролью водной стихии и в образе жизни, и мыш­лении. Рассмотренные выше три модели мироздания - двухчастная, трехчастная, пятичастная - не могут быть сведены к одной-единствен­ной, поскольку им соответствуют разные группы текстов, охватываю­щие различные аспекты взаимодействия нивхов с природным окруже­нием, космическими сферами. Эти три модели мироздания имеют вза­имно дополнительный характер, их сосуществование определяет само­бытный колорит традиционного строя мышления нивхов. Сосущес­твование так называемой множественности логик (одна из главных черт первобытного мышления) в данной культурной традиции макси­мально учитывает ее экологическую обусловленность.
Вместе с тем в традиционном менталитете нивхов отчетливо выде­ляются общие образные элементы и сквозные логические признаки, благодаря которым мышление может свободно переходить от одной к другой модели мироздания:
В основе традиционной мировоззренческой системы нивхов лежит не просто совокупность промысловых культов; и не религиозный ани­мизм как таковой или же только антропоморфизм, т.е. использование представлений о теле, душе человека для мысленного диалога с хозяе­вами, обитателями других космических сфер. Смысловой основой фи-лософско-экологического мировидения нивхов предстает антропо­центризм, в его наиболее древней форме: человек, преследуя свои це­ли, осваивает мироздание (сначала сферы промысловых занятий, а за­тем Вселенную), жизнеустроение в мироздании тесно сопряжено с че­ловеческой деятельностью.

А. Б. Островский
Сказание [1]
(л. 1 – 1 об.)

Старинные нивхи из Усково были храбрые охотники. Трое [из них] отправились вместе на медведя. Посредине большой поляны большой медведь лежал, кушал. Стали к нему подкрадываться. Увидев их, [медведь] громко зарычал, бросился на них. [Один из охотников] подпустил его к себе, а колоть побоялся; пролез под ним и сзади его оказался. [Медведь] еще на одного охотника пошел — тот стал его колоть, и тот, что был сзади [медведя, тоже] колол, в хорошее место посредине колол. И еще один охотник, подойдя, в бок колол; и тот, что первым [начал], придвинувшись, в бок колол. Так и убили. Принесли, [в дом] спустились.

Их племянник, [живущий] внизу по течению реки, нархом [2] к ним на праздник приехал. Со своим племянником играли, так бились, что кровь пошла. Так боролись, что едва не убили. Потом мясом этого медведя своего племянника накормили и меховую лисью шубу одну своему племяннику дали и домой его так отправили.

Усковские старинные люди такие вот храбрые, под медведя не раз прыгали, вот таким образом медведя кололи. Сказано.

Шаманск[ое]
(л. 1 об. – 3)

Этот чайвоский шаман осенью в Тымово поехал, этот шаман в село приехал. Придя пожил, в последнюю ночь сон видел. Их [3] близнецов изображение взял, спустил [по реке]; потом на другой день встав, вот вдали спускается. Тогда наш шаман в свой священный амбар [4] зашел, его изображения одного нет. Тогда в свой дом спустившись, немного полежавши заснул. Его кехун [5] сказал: «Этот [что был] чайвоский шаман наше изображение одно взял, спустился; когда-нибудь к чайвоскому шаману воевать пойдем» — так его кехун сказал; тогда встал.

Потом зима прошла, весна когда сделалась, лед сошел, тогда на лодке в Натро в гости поехал. Тогда в селение по имени Лярво пошел; когда пошел, и чайвоский шаман в это село пришел. Это чайвоский шаман нашему шаману сказал: «Ну, завтра встанем, ты домой пойдешь, я домой пойду. Если я всемогущий, [то] чтобы ты, северным ветром парус натянув поехал, я сделаю; если ты всемогущий, [то] чтобы я, южным ветром парус натянув поехал, ты сделаешь» — так сказал. В эту ночь, когда заснули, [то] сон увидел: в дом чайвоского шамана придя, железным неводом этого чайвоского шамана кругом огородил; теперь из кости плавника [рыбы] «окрозин» стрелу сделав, хочет стрелять. Тогда этот чайвоский шаман теперь вверх подняв голову, остановившись, посмотрел. Уже стрелять готовился.

Тогда встав [6], свою обувь надел, потом в дом, [где] шаман жил, пошел; к нему зайдя, своего шамана разбудив, сказал: «Что же, ты меня уже убивать начал. Ну, я с тобой помирюсь». Тогда со своей шеи чрух (украшение сабли) снял, подарил. Тогда наш шаман так наклонил голову.

Теперь на другой день, когда встал, наш шаман женщин двух грести заставил, сам у руля сел; так приехал. Этого чайвоского шамана три человека [везли и] гребли, он у руля сидел. Этот чайвоский шаман в лодку зашел, своим рулевым веслом замахнулся, по воде ударив поднял, громким голосом «а-а-а» — так [кричал]. Потом издали [видно, что] идет; наш шаман сюда приехал, на Тымыць-озера середину когда выехал, теперь ороченского села землю [ехал].

Очень сильный ветер, что крутит воду, крутя подняв приближается. Тогда наш шаман своим женщинам крикнул: «Получше гребите! Большое облако к нам приближается». Эти женщины сильно, хоть из сил выбивались, гребли сильно, изо всех сил греб [рулевым веслом]: так проехали, уже к своей земле приехали. Тогда уже [ветер] до их руля пришел, [на] их лодку подув, на берег выбросил. Так зайдя на берег, наш шаман ножик вынул, начал колоть [ветер]. Отсюда назад совсем домой пошел. Говорят так, воевали, говорит предание.

Тылгунд
Каменный дом-западня. Женщины с vagina dentata.[7]
(л. 3 об. – 10):

С этой стороны амурских людей шесть человек в одной лодке далеко в море поехали. Такой большой туман спустился, потемнело так. Тогда куда, в какую сторону [поехали] почти не знали. Ехали долго, нерпы убили лодку полную, — ночи две, дня два. Тогда до берега доехали. Их рулевой — пожилой человек, на носу сидящий, — родной его сын.

Теперь до берега когда доехали, ночью доехали, огонь зажгли, своих нерп мясо жарили; теперь покушали и потом спали. На другой день в середине дня встали, их молодые парни мясо жарили, их старик отсюда, что это за земля, пошел смотреть. Тогда увидел, [что их] земли такой нет, [а есть] другая земля; к своим товарищам пришел: «Эта земля — другая земля, это не наша земля» — так сказал.

Теперь свое мясо поели, потом спустились, по берегу этой земли поехали, ехали долго. Дом один только стоит. Тогда к этому дому пошли; свою лодку на берег подтащили, теперь пошли. Их старший человек, их молодые сзади: так пошли, под крышу зашли, в этих сенях один длинный сундук стоял. К этому сундуку подошли, его крышку приоткрыли и увидели: [там] все головы птиц арни [8], много, наполнено до самой крышки. Два человека разом двери отворили: когда зашли, на передней наре один длинный сундук стоял. Его крышку приподняли, так и увидели: один голый старик в этом ящике был. Лежал. [Вот он] сел, его глаза так заморгали. Тогда их старший человек тронулся с места: «[Это] кинз, давайте убежим» — так своим товарищам сказал. Теперь вниз к морю соскользнули, спустились. За ними следом: спереди этот голый старик, а сзади много кинзов. Так за ними бежали до их лодки; когда близко подошли, самого заднего [человека] догнали, взяли. Наши товарищи в свою лодку зашли и уехали. Их товарища одного задержали: издали видят, [как] взяв, ведут. Теперь пять человек только. Оттуда долго проехав, [увидели] еще один-единственный дом стоит. Еще туда пошли, когда близко к дому подошли, внутри человеческий разговор слышат. Тогда еще зашли, на передней наре никого нет, по боковым нарам никого нет. На одной боковой наре в заднем углу одна старая старуха сидела. С нею рядом очень большого роста один человек сидел, с большущими глазами. В переднем углу одна молодая женщина сидела, у нее на левой половине лица порез до кости был, куска [мяса в этом месте] не было. Наши товарищи на переднюю нару зашли, сели. Наш товарищ — их старший человек сказал: «Спасибо, теперь в дом своих людей пришел, спасибо» — так сказал. Все-таки этот человек молча так сидит, все глядит так и сидит. Наконец этот человек встав, к ним подошел; к одному [из них] подойдя, его за волосы на висках взяв, вверх потянул. Тогда тот сразу встал — тогда отпустил, [а тот] сел. Еще к одному [из них] подойдя, еще этого за волосы на висках взяв, вверх потянул — еще этот так встал: теперь их взвешивал. Самого крайнего взял, потянул — этот [человек] все не встает; еще потянул — все не встает. Тогда его за макушку взяв, положил под нары. Такую длинную железную палку [9] вынув, в его задний проход засунул, в спину колол, перед жарил; на свой огонь поставив, затем выйдя, дверь запер. Дверь заскрипела — так и увидели: весь [дом] из камня только, нет отверстия для двери. Наши товарищи все разом заплакали.

Тогда эта старуха им сказала: «Жаль вас, люди, узнаете, какие у этих кинзов [10] зубы сердитые. Подымитесь вверх, снимите на полке старый ящик». Их старший человек этот ящик снял, крышку у него открыл; когда поглядел: [там] такой вот длины сабля лежала. Взяв [ее], поглядел: у нее с конца кровь капает. Тогда эта старуха сказала: «Эту саблю возьмите, ею дыру для двери просверлите». Тогда понесли, сверлили. Потом голову засунули, до плеча пролезла. Еще сверлили, еще сунули [уже] плечо пролезло. Теперь все вышли, к своей лодке соскользнули, спустились. Его брата все дети спустились, [в лодку] зашли. Их старший, свою лодку спихнув, в лодку забрался. Назад когда оглянулись: этот старик [который жарил] впереди всех спускается, сзади него много кинзов. Когда спустились, этот старик по воде идет [к ним]; одной рукой замахнувшись, по их лодке ударил — прилипла. Уже потянул их, на берег их тащит. Тогда их старший человек, [сидящий] у руля, по его руке рубанул и отрезал [11]; [его] голову уже отсюда вдалеке видит.

Ушли, долго идя, к одному селению пришли. В этом селении корма много, а также лодок, неводов — на пристани находятся. Женщины на возвышении досок сидя, рыбу чистят. Тогда наши товарищи лодку вытащив, подальше оставили; теперь зашли. У этих женщин одежда хорошая, сережек много, такие красивые. В дом зайдя, на переднюю нару сели. С одной стороны около дверей, в углу, сидела женщина — ох какая красивая! С другой стороны, в заднем углу, еще сидела женщина, [у нее] волосы наполовину белые, наполовину черные. Тогда их старший человек сказал: «Сегодня [мы] в очень богатое село пришли, с голоду только едва не умерли, пришли», — так сказал. Тогда эта старуха сказала: «Поскорее кушать приготовив, гостей накормите, жаль гостей». Тогда эта красивая женщина, встав, вышла, [снова] зашла, одну посудину ягод внесла, жирной кунджи внесла. Сварила, [из котла] вынув, в большие чашки положив, подала, их накормила. Эту ягоду [с рыбой] смешав, в большие берестяные посудины положив, подала, их кормила. Потом к своим нарам подойдя, села. Потом те женщины, которые рыбу чистили, зашли. Ай-ай, эти женщины мужчин хотят — их глаза [это] заставили понять, на нашего [человека] смотрят и улыбаются. Вот ночью улегшись когда заснули, один их товарищ уже потихоньку приподнимается; к этой красивой женщине подошел, за ее голову взявшись, пошевелил и разбудил. Тогда эта женщина [его] обняла, к себе на постель втянула. Тогда их старший человек проснулся и сидит, слышит, как эта женщина и их товарищ шепчутся, потом их товарищ слышит голос: «ой» — потом ничего нет, и голоса нет.

Поспали, когда на другой день встали, их товарищ с этой женщиной в одной постели лежат; лежали. Наши товарищи все встали, вышли помочиться. Потом, когда зашли, их товарища нет. Что такое, куда делся? Эти женщины, встав, обулись, еще рыбу ловить все пошли. Тогда эта старуха сказала: «Ох, жаль [вас], милые люди. Теперь вы с сыном двое только, вы когда куда-то пошли, зачем этих женщин трогать захотели? У этих женщин на половых органах имеются зубы. Если их непременно хотите, туда не берег спуститесь, к своим penis’ам [12] вот такие камешки поменьше возьмите, принесите. Этой ночью к ним идите, сперва этими камешками в их половые органы поболтайте. Потом, когда окончите, своими penis’ами сзади у них поработайте», — так им сказала.

Тогда сын брата вместе со стариком спустились, камешки поискали, принесли. Вот уже этой ночью сын брата к этой красивой женщине пошел. Эта женщина ноги расставила. Тогда [он] своим камешком ее половые органы колол. Тогда так заскрипело, [камень] зашел. Теперь туда-сюда водил камнем — скрипит [13], поводил камнем. Потом наконец нет шума. Тогда свой камень вынув, положил, своим penis’ом колол. Тогда, ох, как хорошо было. Потом, окончив, на свою постель пошел, заснул. Потом на другой день, когда встал, эти женщины за то, что он на их половых органах зубья отломал, подарили айнские украшения [14], а пять — им дали за товарища [что умер], пять украшений им дали, потом их отослали.

Пошли к большому мысу, похожему на руку, вошедшую в море, прямо к концу этого мыса поехали. С конца этого мыса Тайрунанд [15], человек-хозяин, выросши, поднявшись, такой большой сидит. Когда поехали к нему поближе, [он] все меньше; потом уже когда к нему подъехали, с человека ростом был. Туда приехали; когда вышли на берег, в этой стороне люди рыбачат, [там] всякие вещи [что и у нас]; у этой пристани много лодок, и весел, и шестов, и рулевых весел, и черпаков, и сидений, и толстых жердей для сушки рыбы, и тонких жердей, и палок для жарения рыбы — таких целая куча.

Тогда к нему носили, ему помолились, вместе с ним к его дому пошли. Там во всех углах рыбы прыгают. Этот Тайрунанд в свой угол пойдя, проскользнувшую большую рыбу схватив, вынул; по голове ударив, убил; в котел положил, поместил. И мясом, и кушаньем всяким их накормил.

Потом на другой день им сказал: «Ну, чтобы вы домой пошли, я сделаю: в лодку, на ящик похожую, вас положу, и пошлю вас; рыбу к вам пошлю, по этому пути пошлю. Ну, спустимся вместе» — так им сказал. Из кожи горбуши мешок в левой руке понес, из кожи кеты мешок в правой руке понес — так спустился к лодке. Мешок из кожи горбуши развернув, полную горсть чешуи горбуши в воду бросил. Тогда поднялся шум брызг от рыбы — так [рыба] пошла. Мешок из кожи кеты развязал, полную горсть обеими руками бросил в воду, еще сильно загудело — так пошла [рыба]. Затем в ящик из кожи [их] положил. «Ну, в море погрузившись, домой пойдете. Старик, имеющий лодку [в нее] красного оленя положит и ко мне пусть придет, сидя у руля; ты, молодой, имеющий лодку, [в нее] белого оленя положи, и ко мне пусть придет, сидя у руля» — так им сказал. Сказав, отослал их; домой пришли.

Теперь оленя ищут. Красного оленя увидели, посадили в эту лодку; белого оленя найти не могли, с трудом нашли, в лодку посадили. Спихнули их на воду. Тогда лодка, где красный олень был, все прямо шла, а та лодка, где белый олень был, все не прямо шла, и поворачивает; потом за своим товарищем, издали видно, пошла. Таким образом тылгунд рассказана.

Благодарный тигр[16]
(л. 10 – 12)

Айну трое человек одиноко жили, даже женщины у них не было. Младшие оба то за морской добычей, то за лесной добычей охотились, их старший же брат никогда и по надбережью не выходил: никуда не отлучаясь стряпней занимался, своих младших братьев кормя; когда его младшие братья пообносятся, он их обшивал. Потом однажды [старший брат говорит]: «Ну. Сегодня хоть по-над берегом похожу!». Так сказав, копье только взяв, так пошел, его младшие братья дома дожидались. Когда стемнело, их старший брат пришел: «После того, как дал себя зверям искусать, мое тело все сплошь — одна рана, вот так я пришел!» Тогда после того, как младшие братья его раны долго лечили, он после этого снова отправился, его ждали-ждали, не дождались. Ту ночь переночевав дома, на другой день оба младших брата вместе своего старшего брата искать ходили; после долгих поисков след их старшего брата посредине морского берега оказался, затем след бросившегося на него медведя шел, далее, след удара копьем оказался, затем след волочившейся руки был, далее, след волочившейся ноги был. Когда они через прибрежную возвышенность перевалили на поляну, там большая клеть стояла. Около этой клети медведица одна навзничь лежа спала. Самый младший брат с копьем только подкрадываться пошел. Когда он близко подошел, его медведица почуяла... «хуу~ук!..» [звукоподражание], вскочила, оттуда бросилась: наш Гиляк подскочил, копье поднял, метнул: под брюхом прошло, на землю упав, стукнулось! Его медведица убежала, тогда ту клеть открыли; когда посмотрели, [то оказалось]: их старший брат в клети лежал. Тогда лесины несколько срубили, своего брата прикрыли, потом на вершину возвышенности забрались, привал сделали — табак курили, о своем горе толковали, разговаривали, отдыхали. Потом откуда-то: «чя~ях!» [звукоподражание] — такой крик послышался. Ой, ой, ой! Крик могучий, уши совсем оглушил, страшно пронзительный крик! Старший брат сказал: «Погоди, что это за крик? Вернемся-ка!» — так сказал. Тогда младший: «Погоди, что это за крик, разве ты знаешь? Большой тигр, когда ему болит что-нибудь, такой крик испуская, прося кругом о помощи, кричит — так говорят! Я к нему пойду!» Тогда его старший брат, рассердившись, отговаривал, да не помогло. Его младший брат поднялся, свой лук взяв, свое копье взяв, так вот к тому ручью вниз стал спускаться. Спустился. Того большого тигра сердитый змей к толстой ели по средине живота придавил. Тогда он за эту елку туда подошел, хорошо целясь, выстрелил. После выстрела змей весь съежился, сорвался, упал. Тогда тот тигр пошел, потом обернулся, остановился, так и стал. Тогда наш Гиляк за ним пошел, вместе пошли. Долго шли. Когда посреди голой горы большая юрта одна встретилась, они к той юрте поднялись. К столбу для привязывания собак тигр подошел, навзничь наземь бросился, шум трещания [послышался], затем такой вот человек явился, лицом красивый, ростом большой, с косою длинной! Тот человек сказал: «Спасибо тебе, если бы моего друга не было, я бы в свое селение не вернулся!» После того, как он так сказал, они вместе в юрту вошли, на среднюю нару забрались и, когда уселись, на боковой наре сидевший старик поднялся, в сторону нашего друга обнюхивать стал, потом: «Дорогой человек, если бы мой сын тебя не имел, я бы своего сына не увидел» [так сказал]. Ну, драгоценностей сколько только сам в состоянии понести, коли с собою взять согласен, хорошенько скажи! Человеческую девушку если взять согласен, хорошенько скажи!» так сказал. Рядом с этим стариком красивая женщина [одна] сидела. Тогда наш друг: «Человеческую девушку желаю!» так сказал. Затем тот старик: «Эту дочь мою возьми!» После этих слов наш друг к этой женщине подошел, сел. Отсюда, ровно шесть дней пожив, в свое селение вернулся, свою жену с собой привез. Они разбогатели. За лесным зверем всюду ходил, везде полно было. Айнским старшиной сделался. Сказано. Вот так сказка сказывается.

Тылгунд
(л. 12 об.)

Восемь человек в тайгу пошли. Из паруса дом сделали, там жили. Звереныша поймали. [Когда он] в их доме бегал, то каждый, против кого бежал, задевал его крючком из согнутой иголки; шкуру его оборвали. Тогда он так кричал и так плакал. Потом он оглянулся на них и закричал: «ляль!» — и все эти люди умерли. Потом эти люди опять ожили, и теперь своего звереныша совсем изодранного в лохмотья, отпустили. Потом домой пришли.

Тылгунд [17]
(л. 13 — 15 об.)

Большой город был. Там было два очень важных чиновника: одного майором называли, а другого — капитаном называли. Капитан выше жил, а майор ниже жил, так поживали.

Повар капитана на кухню майора зашел, записку занес. Этому чиновнику дал, он развернул, посмотрел. «Ну, ты, снизу, ко мне иди, а я сверху к тебе спущусь, посредине этой большой дороги давай повоюем. Если ты меня убьешь, моих детей возьми. Если я тебя убью, то твою дочь возьму» — такова была записка.

Тогда на другой бумаге [ответ] написал: «Зачем напрасно воевать? — так написал. — Ты пьяный писал ли, а если не пьяный, то зачем так написал, ведь в одном управлении находимся, с одним праздником живем, зачем ты так написал?» — так написав, послал.

Тогда этот капитан, взяв [ответ], развернул, посмотрел; посмотрев, в огонь бросил, сжег, уничтожил. Еще написал, чтобы [майор] поскорее поднимался, сам уже спускается — так написал. Майор, взяв, поглядел; посмотрев: «Если ты непременно хочешь воевать, то давай» — такую записку послал. Револьвер, и бердянку, и саблю — все это разное оружие вынес, на большую дорогу спустился, вверх поглядел.

Вот капитан сверху спускается, тоже всякого оружия несет с собой. Друг в друга выстрелили, приблизились. Когда близко подошли друг к другу, капитан упал навзничь и умер. Майор назад к себе в дом пошел, зашел.

Потом, когда настал полдень, [майор] взял детей — мальчиков капитана: старшего, уже взрослого, среднего, еще маленького, и самого младшего. В свой дом привел. Самого старшего — певчим [18] назначил, среднего — своим писарем сделал. А о самом младшем его дочь [попросила]: «Ну, хоть этого маленького ты мне дай, я одна живу, скучно, буду с ним разговаривать. Сделай, чтобы он у меня жил» — так сказала. Тогда этого младшего своей дочери отдал. Так жили.

Однажды в полдень на край пристани пришли, бинокль с собой захватили. Эта девочка и ее ребенок вместе пошли, по сторонам глядели. Посидели, и эта девочка ребенку сказала: «Ну, к своему любящему петь старшему брату иди, бутылку воды одну возьми, принеси, попьем, пить хочется» — так сказала. Тогда ребенок побежал, в дом своего старшего брата зашел, записку вынул, подал. [Тот] развернув, поглядел, бутылку воды одну дал. И этот ребенок так бегом к своей девочке прибежал. В рот опрокинув, пила. Попив, своему ребенку дала. Ребенок, подняв, пил. Напившись, отставил. Эта девочка понемногу растянулась, так и заснула. Ребенок сбоку своей девочки тихонько разлегся. Теперь двое спали.

Четверо солдат увидели их спящими на краю пристани. Разбудить их не смогли. Тогда двое [из них] к начальнику пошли, рассказали. Тогда много начальников пришло, холодной водой облили их, но разбудить не смогли. Тогда старший начальник: «Ну, в катер положим их, отправим, здесь оставлять их незачем. Беда» — так сказал. Их окружной согласился, вот положили их в катер и направили прямо в море. Поплыли.

Эта девочка первой проснулась. Встав, огляделась: ай-ай, в маленьком катере сидит, на море, а вокруг земли не видно — так сидит. Своего ребенка разбудила, ребенок вскочил. Так сидели, ехали. Бинокль подняв, поглядели, против носа глядели: прямо на большой город едут. К этому городу подъехали, к его пристани подъехали, к лестницам, по которым поднимаются, подъехали. Буксирный канат к этой лестнице подали, [катер] к этой лестнице привязали.

О рыбной ловле, охоте [19]
(л. 16 — 18 об.)

Один [человек] на рыбалку [отправился] <...> на лодке посреди реки ехал; вверх по речке пошел, рыбачит. [Еще человек] один рыбачит, уже хочет отдохнуть, много слизи, кого-то пугается; много слизи, испугался <...> «Сеть погружайте! Вот уже рыба уходит, давайте осилим! Держась за веревки сетей, тяните, сеть встряхните, давайте грузите! Толстым веслом гребите! Давайте, давайте, до прихода воды! [20]

Спускайтесь, рыбы много, спускайтесь! Много рыбы в сетях [21], быстрее подходите, бить подходите, скорее! Верхние проборы сети держите, а то рыба уйдет. Нижние проборы сети палками прижмите, ко дну [речки] прижмите, кижуча держите.

Рыбу переберите; выберите жирную. Чтобы делать юколу [22]. Рыбу в лодку кладите, крупного сивуча [23] в лодку кладите. Корыта доверху заполняйте. Эту лодку уберите, другую притащите; [в нее] кладите, доверху крупным сивучем наполняйте».

Сети собираются сушить. «Грузила захвати, подними, еще поднимай, тяжело поднимать; ты зачем мне помогаешь?»

***

Кровь убитой собаки в гору [24] отнес. [На] на-ню [25] убил. Собака умерла, убил. Чтобы мне удача везде была [26], наладил [27], попросил. Почти пожалел меня: «Горой болеет — так, наверное, думает» [28]. Успокоившись, быстро вниз на лыжах спустился. Хоть чуть-чуть, может быть, [он] меня пожалеет, и завтра будет лучше, чем сегодня. Ладно.

Вот уже для медвежьей головы мось приготовляет [29]. Охотиться на медведя на речку [собирается]; ружье взял, порох взял, крупную пулю [30] взял, пистоны вставил, «бороду» сделал [31], привязал. «Медведь захочет прийти, ближе подойдет, спустится. Завтра буду его искать».

Наутро, поспав: «[Нерпичьим] салом запасусь, сало сберегу, впрок рыбы [мне] дайте, его покормлю, к нему пойду». Вот уже здесь [он] умер.

Свежуют. «Все разделайте <...> привяжите, пора возвращаться, поторопитесь». С сопки спустились, отдохнули; тяжело нагружены, устали.

Вот уже в деревню пришли. [Слышен звук] постукивания по ударному бревну. «В амбар вносите, завтра поедим <...>»

Назавтра рано вышли. «Женщины, стучите по ударному бревну! <...> взяв, спускайтесь, женщины, танцуйте! Вот эта [женщина] хорошо танцует, а эта — плохо». Его товарищи один за другим спустились.

«Мужчинам уиhляф [32] раздавайте, женщинам — иниф [33] раздавайте, чужеродкам больше давайте, кормите, а хозяйку меньше кормите, своих товарищей побольше кормите». Кончили, все раздали. «Шкуру растяните, поднимите»; сушим.

«Завтра на охоту пойду, будет ли зверь — не знаю». Собаку одну [с собой] взял, по следу зверя пошел. Вот уже собаку высвободили из ошейника, вот уже собака догнала <...> Подошел к нему, выстрелил из ружья, убил. Еще охотился. Зверя освежевал.

След зверя увидел: зверь в нору залез. Собака нору роет. Зверь вылез, собака [на него] кинулась, укусила, убила. Взяв [зверя], уже за пазуху засунул; двух [зверей] убил.

Домой к себе вернулся, разделся. Назавтра подумал было пойти, но не хочется. Отдохнул, переночевал. Ночь проспал, а желания [идти на охоту] нет.

На сопку поднявшись, самострелы поставил. Переночевал. Еще на другую сопку пошел, в тайге самострелы поставил. Вернулся. Переночевал. Домой спустился, вот уже разделся. Назавтра переночевал и еще одну ночь переночевал.

Опять назавтра отправился, посмотрел внутрь [капкана]; вернулся. Опять завтра на другую сопку, где самострелы поставил, проверить пошел. Посмотрев, [понял, что зверь] сорвался, ушел, в нору залез. Вытащил [его, уже] мертвого вытащил. Только одного [зверя] добыл [34].

В деревню спустился. Все припасы кончились, чуть с голоду не умер. Сердце заболело, едва не умер.

***

«Когда снег выпадет, к камням, торчащим на море [35], пойду проверю. Медвежий след был, по следу ходил. Завтра еще один день побуду».

«Дважды переночевали, а сегодня давай пойдем по следу». Вместе отправились, на место пришли. Назавтра поднялись, еще прошли. Уже темнеет. Дров нарубили; один из них <...>, а [другой человек] дерево свалил, порубил, на берег притащил. Назавтра, поднявшись, вдоль берега пошли <...> взяв, хорошенько посмотрел. «Темнеет, что ли? А действительно, есть ли (сомневается) [36]». Но все же совсем близко к нему подошел, прямо перед ним встал, как журавль, изогнул шею, на большого медведя копьем примерился в пасть. Двинувшись, обошел <...> копье поднял, приготовился, в морду прицелился, приготовился. Выйдя вперед, прицелившись в морду колоть, [копье] кинул. [Медведь], плача, осел, присел и упирается. Колол, убил. Убив <...> потащил зверя в лощину. Взяв, спустился; там голову отделил. Там же дощатый настил сделал, [зверя] поднял, положил. Завтра решил спускаться.

С собой только голову [медведя] взял. «Домой к себе спускаясь, не заблужусь ли, дойду ли?» Заночевал. На следующий день еще спустился, домой в полдень прибыл. Вот спустился, и женщины навстречу вышли, по юкольным вешалам бьют, радуются.

Все взяв, в амбар спустил.

Объяснение  [37]
(л. 19 – 19 об.):
Как защититься на охоте от мильк’ов

Когда во время охоты сделают балаган и огонь разведут, то бывает иногда, что выходит из огня черт (тур-мильк). Обыкновенно предшествует выходу лай собаки, принадл[ежащей] черту (мильк канэн), или 3 раза (самец), или 4 раза (самка). Собака лает и дает знать черту, что добыча (человек) есть, а черт выходит из [-под] земли и убивает человека.

Предупредить можно только тем, что сейчас [же] после первого лая делают на очаге два перекрещивающихся желобка и поливают их водою, и затем надо взять прутик, и держат его перед носом между глазами. Черт выйдет из середины огня, посмотрит, и так как не видит уже после [пред]принятых предосторожностей, то уходит назад и говорит: «Собака обманула».

Другой способ защиты от черта — это ждать появления его из огня после лая с топором в руке и ударить им по черту, как только он вылезет. Тогда черт прячется назад и говорит: «Чаф трырынд» («Не поспел»).

Отправление на охоту сопровождается всегда представлением (припоминанием) тех опасностей, которые могут встретиться в дикой, глухой тайге, и припоминанием тех испытанных средств, которыми можно предотвратить эти ужасы и избегнуть ловушек черта. Идя, например, на охоту, необходимо брать с собою пулю с дыркою, и лишь только услышится крик летающего черта (крикун-черта), который быстро перелетает с одного места на другое, то стреляют в бок от услышанного крика. Свист пули с дыркой приманивает черта и отвлекает его от места, где стоит гиляк. Если у кого нет готовой пули, то после первого крика надо [про]сверлить ножиком дырку, хоть бы небольшую, а в крайности приходится стрелять из простой пули.

Настунд № 3
(л. 20 – 21):
Сестра, ставшая женой медведя

[Сестра] вместе со своим младшим братом одни жили.

Ее младший брат вышел, птицу одну убил, принес, изжарил, съел. Его старшая сестра все время шьет.

Младший брат на охоту отправился, в его отсутствие медведь пришел, внутрь дома зашел, его сестру взял и ушел. Младший брат домой вернулся, [видит:] пустой дом, лишь нарукавники, сшитые его сестрой, лежат.

По речке поднялся, [видит:] на отлогом берегу дом один стоит. Из дома два маленьких ребенка вышли, к нему спустились, [а потом] назад к своей матери пошли: «Мама, наш дядя пришел!» Вместе с детьми к своему младшему брату спустилась. Своего брата в дом повела, спрятала.

Ее муж приходит: топот приходит. К дому пришел; открыв дверь, зашел внутрь, смотрит: человеческим запахом пахнет, но никого нет, никакого человека. Муж говорит: «Ты обманываешь». Открыв, вытащил. Со своим товарищем о [предстоящем] сражении говорил [38].

Поспав, на другой день встали; [муж его сестры] сражаться пошел, его товарищ следом за ним пошел.

Два медведя сражались. [Наш человек] смотрит, вот [он] в медведя выстрелил из лука: своего товарища убил.

Вернулся, к своей сестре пришел: «Я пошел, нечаянно своего товарища убил». Его сестра по своему мужу плачет [39]. Плача, говорит: «Ты, на саблю полагаясь, охотишься, ты рыбу поймаешь, съешь, если убьешь — съешь. Рыбу оставь в воде [40]; когда сюда придешь, эту сохраненную в воде рыбу я поем» — так своему брату сказала.

Вот он уже домой пошел. По речке пошел, рыбы наловил, на воде оставил. Здесь, карауля, сидел. Имеющая двух медвежат, его рыбу поела. Их мать убил, ее детей поймал, домой пошел.

Клетку для укладывания медвежьих костей сделал, похоронил. Мясо своей сестры есть не смог, похоронил [41]. Ее двум детенышам берлогу сделал. О том, что он поймал их, другие слышали. Все.

Настунд № 4
(л. 21 – 26)

Женщина одна-одинешенька жила. Всякого добра у нее много, еды немало, одежды немало. Так все — и зверь, и рыба — из-за нее плачут. Жили так. Один нивх приехал верхом на белом олене. Около дома, где собак привязывают, [оленя] привязал, к ней зашел. «Я пришел за тобой, чтобы увести тебя. Из-за которой все плачут — такую женщину ищу». — «Я не единственная [здесь] живу. На этой большой земле еще много есть людей — одиноко живущих женщин, не только я живу одиноко».

Этот нивх сказал: «Землю кругом обошел и найти не смог, я уж тебя уведу». Женщина сказала: «Если ты меня с собой возьмешь, то на шесть дней дом запру, на восемь дней амбар запру. Потом, если ты меня брать придешь, тогда меня возьми». Вместе поехали.

Домой поехал. В дом свою жену ввел. В дом заходя, поглядела: женщина одна лежит. «Что ты!..» — ревнует, однако. Ее муж сказал: «Кушанье приготовив, нас покорми!» — но лежащая и не сдвинулась. Говорил-говорил, но не послушала; сами приготовили, кушать сели.

Две жены так и жили. Старшая женщина ревновала, никогда не разговаривала. У младшей женщины ребенок родился — мальчик. «Когда я в Манчжурию пойду, к моим отцам отправляйся и живи там. Когда шесть лет сравняется, приду я. Когда я уйду, вы ведь разговаривать друг с другом не будете. Когда я приду, [пошлю] с двумя работниками известие <...> чтобы, прибежав, сказали — тогда в свой дом приходи. Если по истечении восьми лет меня не будет, то считай, что я умер». — Вот уже уехал.

Его жена вот уже пошла [в дом его родителей], там жила. Ближе к речке к дому спустилась и там жила. Ее сестра [42] одна в своем доме жила. Спустя пять лет ее сестра [43] спустилась: «Младшая жена, пришло извести, что твой муж приходит, два работника, придя, сказали. Иди в свой дом, прибери». Вот уже вышли, побежали, до своего дома добрались. Ее младшая сестра со своей подругой вместе пошли, до дома добрались.

Ее сестра [44] крупы сварила в большом котле. Поели, бутылку водки одну выпили. «Твой муж, когда за тобой поехал, дал мне водку, теперь вместе попьем. Когда твой муж придет, я с тобой разговаривать не буду и кушать вместе не будем». Водки попили. Водки немного в бутылке осталось, поставили ее. Кушать кончили, заснули.

Ее старшая сестра ночью встала, металлическую пуговицу в ковшик положила, расплавила, сняла с огня и ребенку своей сестры в ухо влила. Ребенок умер: в его ухо влив, убила. Отправилась лечь и заснула. Потом, когда встала: «Сестра, сестра, вставай! Твой ребенок умер. Его мать встала, по своему ребенку плакала, и ночью и днем все плакала, ничего не кушала, плакала. Ее муж приезжает, к пристани подъехал. Ее сестра, выйдя, побежала, [к пристани] спустилась. «Погляди, твоя жена своего ребенка убила. А потом прикинулась, сказав, что ей жалко, и все время ничего не кушая, плачет. Плакала-плакала, кости одни, скелет лишь».

Ее муж, придя, по своему ребенку плакал. Поплакав, остановился. Табаком [трубку] набил, огня взяв, потянул, закурил. Своей жене сказал: «Пока этот табак до половины курю, двух шаманов, взяв, приведешь, не убью тебя». Его жена [45] вышла, бегом побежала; шаманов, взяв, привела. Вот уже они запели: «Сам умер» — так говорили. Шаманы домой к себе пошли.

Велел мертвых, унеся, похоронить. Двух работников привела, в большую нарту уложила, унесли, чтобы выбросить. Повезли; протащив по земле, бросили у корня железной лиственницы. Работник сказал [другому]: «Ты убей, я как убью? (Не могу) И ты если не можешь — нетронутую бросим». Отдохнули, табаку покурили.

Эта женщина плакала: «Мои отцы и мои матери своего таринд’а [46] призывали. Белую лошадь,, с серебряной цепью и золотой цепью надетой, из середины этого неба, держа за уздечку, ко мне спустились, чтобы меня взяв, поднять [на небо].

Человеку нижнего мира [47] меня отдали, я в одни кости превратилась. Сердце только живое. Ох, мое горе! Моя железная птица — ястреб, с саблею в клюве, с восемью крыльями одно на другом! Если мой голос слышишь, спустись. Мои кости на этой земле должны находиться, мне жалко. Туда, где отцы пребывают, кости моего ребенка унесите! По своему ребенку плакала, поэтому такие вот [у меня] одни кости. Чтобы я поднялась, своего ребенка кости взяв, к отцам и матерям чтобы своего ребенка кости понесла».

Железный ястреб спустился, ее ребенка, взяв, поднялся. «Тятька, своего таринд’а, такого же, как был у тебя — молодого оленя, своего таринд’а [48] <...> ко мне пошли. Работники каждый свою саблю держат, меня убить хотят. Ох, мое горе! Если меня пожалеешь, за мной спустись. Кукушкой-птицей сделаю