В.Д. Косарев*   

УЧЕНЫЙ СЧАСТЛИВОЙ И ГОРЬКОЙ СУДЬБЫ

   Бронислав Пилсудский (1866 – 1918) – ученый, которого мы вправе, более того, обязаны назвать в числе ведущих исследователей традиционной культуры айнов. В ряду таких корифеев, как Дж. Бэчелор, Н. Манро, М.М. Добротворский, Н.А. Невский, К. Киндаити, он выделяется своим крайне необычным путем в науке.
   В айноведении он навсегда останется непревзойденным авторитетом по этнографии сахалинских айнов. К его исследовательскому наследию по сей день не только должным образом не проанализированному, но даже до конца не собранному, будут постоянно обращаться историки, этнологи, религиеведы, лингвисты и фольклористы. И даже если бы не было других печатных работ Пилсудского, – одни лишь "Materials for the Study of the Ainu Language and Fоlklore", они уже снискали ему львиную долю той славы, которой он достоин своим беззаветным служением науке. А оно у него, уместно отметить, поразительно органично сочеталось со служением людям, тем конкретным "объектам исследования", которым Бронислав Осипович искренне сочувствовал, неутомимо помогал и среди которых возбудил к себе любовь и уважение.

* * *

   Феномен Пилсудского беспрецедентен. Таких высот знания, равно как глубин в постижении загадочного народа, он сумел добиться в значительно более короткий срок по сравнению со знаменитыми айноведами Бэчелором, Манро, Киндаити, Добротворским, Невским и другими исследователями. Слишком неблагоприятными были обстоятельства и недолгими – его исследования айнов Сахалина. Именно об этом писал он сам. "Впервые я вошел в контакт с ними в 1896 году, когда тюремные власти послали меня на юг Сахалина для создания и оснащения метеорологической станции, а также для сбора небольшой коллекции, этнографически связанной с айнами. Однако я находился среди них слишком короткое время..." – с сожалением вспоминал Пилсудский. В 1899 году ему, переведенному из каторжных в разряд ссыльнопоселенцев, было разрешено переехать во Владивосток, где он стал работать хранителем в музее Общества изучения Амурского края. Возможность вновь обратиться к айнским исследованиям выпала лишь в 1902 году. "Я был тогда во Владивостоке. Санкт-Петербургская Академия наук пожелала, чтобы я вернулся на Сахалин и собрал у айнов большую этнографическую коллекцию. Я начал летом этого же года; но, завершив то, за чем был послан, был столь глубоко заинтересован, что решил остаться на Южном Сахалине подольше, чтобы полнее ознакомиться с ним и жизнью айнов – писал он, добавляя. – Мое пребывание среди айнов продолжалось до весны 1905 года". Пилсудский был вынужден спешно покинуть остров буквально накануне его оккупации Японией в результате поражения России в войне. Итак, около трех лет плюс еще неполные три года исследовательских работ среди айнов, перемежавшихся с исполнением различных дополнительных обязанностей и поручений, которыми его нагружала администрация острова.
   Чтобы оценить совершенное Брониславом Пилсудским, надо иметь в виду, что он был осужден на каторгу на Сахалин, будучи юношей, лишь начинавшим, как говорится, грызть гранит науки, – студентом первого курса в Санкт-Петербургском университете. К тому же учеба его не имела никакого отношения к этнографии, языкознанию и фольклористике, т.к. учился на юриста.
   Бронислав был арестован за революционную деятельность, по самому тяжкому тогда обвинению, – за участие в едва не состоявшемся покушении на императора Александра III. К подготовке покушения он имел самое непосредственное отношение, и потому лишь чудом избежал смерти. По-видимому, 15 повешенных в тогдашней накаленной общественно-политической обстановке, власть сочла рискованным "перебором", и суд ограничился пятерыми. Пилсудский, приговоренный к смертной казни, избежал ее: казнь заменили ему на 15 лет каторги со ссылкой в сахалинскую штрафную колонию.
   В августе 1997 года, после камеры Шлиссельбурга, пересыльной тюрьмы, этапа в Одессу и "сплава" на зловеще знаменитом пароходе "Нижний Новгород" по Черному морю, Суэцкому каналу, Индийскому и Тихому океанам, партию ссыльнокаторжных (в основном уголовных) доставили в пост Александровский. Оттуда, обреченный на долгую неволю юноша, в колонне арестантов пешком, четверо суток добирался до Рыковского, где ему предписывалось отбывать наказание.
   Было множество примеров в той же сахалинской штрафной колонии, когда условия каторги уничтожали личность, делали людей негодяями или пассивными приспособленцами, в лучшем случае превращали в добропорядочных мещан, что могло считаться наибольшим успехом в деле исправления "государственных преступников". Бронислав, юноша из родовитой и богатой семьи, потомственный дворянин, привлекался к самым разным физическим работам: на лесоповале, скотником на ферме и плотником, заведовал метеостанцией, зарабатывал на жизнь частными уроками, работал школьным учителем, служил в канцелярии... Казалось бы, отрыв от родной почвы, привычного окружения, благ цивилизации, удаление в пронизанную насилием и унижением среду уголовников и их стражи, пребывание в труднейших условиях неволи – могли лишь загубить формирующуюся личность. А произошло совершенно иное. В такой, по сути –запредельной ситуации, бывший студент-первокурсник превратился в выдающегося исследователя. И если его "Проект правил об устройстве и управлении айнов о. Сахалина", добросовестно и компетентно составленный по поручению сахалинской администрации, впечатляя серьезным правоведческим подходом, не должен все же удивлять, поскольку Пилсудский изучал юриспруденцию, то в других своих работах он обнаруживает весьма неожиданную эрудицию. Это, наряду с этнографией, – языкознание и фольклористика.
   Таковы "Materials for the Study of the Ainu Language and Folklore" – фундаментальный, но, к сожалению, далекий от завершения труд, поскольку в нем Б. Пилсудскому довелось опубликовать лишь 27 преданий (уцаськома). В тоже время он собрал 350 айнских текстов, насчитывающих 870 рукописных страниц и 30 фонографических валиков.
   В предисловии к "Материалам" автор дает не только подробный обзор источников по истории и этнографии айнов, не только жанровую классификацию айнского фольклора, но и уверенно углубляется в сложные лингвистические проблемы. И анализ, который он выполнил, выгодно отличается от проведенного М.М. Добротворским в его "Айнско-русском словаре", как и от соответствующей части в "Айнском фольклоре" Н.А. Невского. Правда, следует оговориться, что и названные работы тоже не были завершены авторами.
   Разработанная Пилсудским на основе детального фонетического анализа транскрипция должна быть признана наиболее адекватной звучанию айнской речи. А его изыскания в морфологии, семантике, синтаксисе и лексике дают систематизированное и подробное представление об айнском языке, раскрывая его полноценность и богатство, представление, какого, во всяком случае, для сахалинского диалекта и на русском языке – не было ни до, ни после него.
   Между тем, Брониславу Пилсудскому, которому арест и ссылка прервали университетское образование, так и не довелось стать обладателем ученой степени или сколько-нибудь значимой научной должности. Но это обстоятельство, которое постоянно мешало ему в общении с научными инстанциями, маститыми коллегами и в публикации работ, ни в коей мере не отразилось на уровне, глубине и качестве его исследований. Как исследователь и мыслитель он был щедро одаренным и в этом смысле счастливым человеком. Но в жизни Пилсудского зло торжествовал абсурдный принцип бюрократической "ярмарки тщеславия": чопорная научная администрация не признавала Пилсудского из-за отсутствия у него официальных титулов. И в то же время, как отмечает А. Маевич, "сахалинская этнография становится его главной темой, она поглощает большую часть его времени, и в Европе он обретает репутацию лучшего и самого компетентнейшего специалиста в этой области" [1].
   Хорошо известно, что многие ученые высоко ценили его знания, активно общались с ним и охотно пользовались его рекомендациями и консультациями. Как, впрочем, и охотно ему помогали. Увы, всей их помощи не хватило для того, чтобы научная судьба Бронислава Пилсудского сложилась хотя бы благополучно, в то время как он был достоин широкого и громкого признания.
   По-видимому, надо было обладать особым исследовательским и творческим даром, чтобы не просто взяться за труд, требующий специальных знаний, скрупулезности и терпения (сбор, запись, перевод, обработку, анализ фольклорных текстов), но и блестяще с ним справиться. Ведь до встреч с айнами Бронислав Пилсудский уже имел опыт контактов с нивхами и в записи их фольклора. Но этот период был кратким, а опыт – непродолжительным. Конечно, консультациями и советами (главным образом, в письмах) ему помогали и другие российские ученые, но всякому понятно, что этого отнюдь недостаточно. Уже потом, после своих изысканий среди айнов и других аборигенов Сахалина, сначала на Дальнем Востоке, а затем в Кракове и т.д., Б. Пилсудский восполнял и углублял недостаток знаний. Но ведь это сначала, а не потом было так необходимо и важно – и очень сложно! – получить обильный, подробный и, главное, достоверный полевой материал.
   К слову, именно в практической, полевой работе, отчасти в 1896 – 1898 годах, главным же образом, с лета 1902-го по май 1905-го (за неполные три года!) Бронислав Пилсудский явил российской и мировой науке образец, классический пример самоотверженного труда ученого-энтузиаста, поистине сахалинского Миклухо-Маклая. Мало известно о том, как щедро дополняли научный талант чисто человеческие качества Бронислава Осиповича. Это был не только чрезвычайно эрудированный и глубоко мыслящий ученый, но одновременно и общительный, искренний, внимательный к людям и просто счастливый в контактах, располагающий к себе, обаятельный человек, обожавших иметь дело с детьми и весьма привлекавший женские взгляды. Вот как писал о манере "полевой работы" Пилсудского В. Серошевский: "Прибыв в новое село или кочевье, Б. Пилсудский обычно покидал спутников и таинственно исчезал. Через минуту его можно было увидеть где-нибудь на краю села, разговаривающего с подростками, с детьми, с которыми он сразу же завязывал сердечные, доверительные отношения. За детьми шли женщины, а те тянули за собой мало-помалу прозорливых, недоверчивых "властелинов жизни". За несколько часов, благодаря своей доброте, милому обхождению и веселому нраву Б. Пилсудский узнавал больше, чем мы с помощью денег и официальных документов..." [2].
   А ведь вот с чего все это начиналось: "Будучи во Владивостоке, я смог разыскать в библиотеке Географического общества лишь одну книгу – айнский словарь Давыдова, которая, однако, мало помогла мне; и по приезду на Сахалин я должен был потратить первые месяцы почти исключительно на изучение языка". И он в этот предельно сжатый срок, почти не имея под руками нужных пособий, учебников, справочников, методического материала, одолел эту преграду, овладел айнским по ходу, в туземной среде, в которую вжился очень быстро и очень быстро заслужил уважение традиционных вождей и всеобщую любовь айнов. Активно погрузиться в разговорную стихию, освоить язык – это было самое верное для подлинного исследователя решение. "Лишь при условии беседы на родном языке, – разъяснял он, – разумеется, при наличии других необходимых условий – будет создана та атмосфера дружелюбия, в которой объект – живой Человек – будет соответствовать айну исследуемому...". И далее: "Я чувствую всем сердцем – и это подтверждено опытом многих других, – что для жизни души ее родная речь все равно, что солнце для жизни материальной...". Здесь, вместе с осознанием необходимого требования к исследованию и исследователю, явственно выступает мотивация, присущая просветителю-гуманисту, который принимает близко к сердцу и сознает всю ценность духовной жизни людей, в чей быт и чьи судьбы он вживается.
   И мы знаем, что Бронислав Пилсудский за все время пребывания среди нивхов, айнов и ороков Сахалина никогда не был просто или только исследователем. Он чутко вслушивался в боли и беды людей, он искренне и глубоко сопереживал, всегда стремился максимально им помочь. Он хлопотал за них перед властями, заступался за всех обиженных и утесненных, наконец, помогал собственными руками устроить их хозяйственные дела и облегчить жизнь – учил сажать картофель, покупать хороших лошадей, солить рыбу, уговаривал делать прививки от смертельно опасных для туземцев болезней.
   Делая, по примеру всех предшествовавших ему путешественников и ученых, перепись айнских селений южного Сахалина, предназначенную для потребностей административного управления, он подробнейшим образом описал бедственное положение коренных жителей буквально по каждому селению, постоянно подчеркивая нарастающий характер и ускоряющиеся темпы этнокультурной трагедии, давая убедительные примеры и подчеркивая крайнюю необходимость защитительных мер. Его "Проект правил об устройстве управления айнов на о. Сахалине" был не просто юридическим, регламентирующим и нормативным документом; в нем он предложил ряд принципиальных установлений, которые бы обеспечили хотя бы минимальное самоуправление айнских общин и защиту от чуждой им и губительной для них колонизации. В то же время, будучи реалистом, он предполагал широкие меры аккультурации социального и хозяйственного характера, сознавая, что в меняющейся общественно-экономической ситуации на основе лишь традиционного уклада и природопользования айнам не выжить.
   Наконец, что касается айнского языка: он ведь не только свободно овладел им, но и делал попытки организовать школы для айнов, где наряду с обучением элементарной грамоте и знаниям на русском языке предполагал способствовать сохранению и развитию айнского культурного наследия. Конечно, ходатайствуя о создании таких школ перед тюремной администрацией и добиваясь ее согласия, он не выделял эту цель, поскольку тогда официально преобладала линия аккультурации, прямо понимаемая как "русификация инородцев". Но российская просветительская линия и позиции подлинных ученых никогда не поддерживали расизм и шовинизм даже под государственной вывеской "державности". И Пилсудского-просветителя, конечно же, волновали не только физическое выживание айнов, но и судьба национальной айнской культуры, требовавшей защиты и содействия.
   Итак, выполняя множество довольно хлопотных поручений сахалинской администрации и общеэкспедиционных задач (ведь отправлен он был в основном для сбора большой этнографической коллекции), Пилсудский передвигался из селения в селение, завязывал контакты с коренным населением, изучал разговорную речь, вникал в тонкости говоров восточного, западного берегов и залива Терпения. Он начал сбор уникальной культурной и лингвистической информации. За это недолгое время он овладел предметом исследования настолько профессионально, что, повторим, очень скоро стал ведущим авторитетом в этнографии, социологии, религиеведении, лингвистике и фольклоре сахалинских айнов, к советам с которым не раз обращались видные научные авторитеты. Начав с наблюдений, опросов и записей до стадии сбора, обработки и описания данных, – это уровень, на котором часто подолгу задерживаются и хорошо подготовленные, но заурядные труженики науки, порой и навсегда, – он, к чести своей, быстро миновал и углубился в подлинные исследовательские проблемы. С другой стороны, он умел сохранять осторожность в выводах и взыскательность к собственным умозаключениям, не идя на малообоснованные обобщения и утверждения, и тем самым избежал тех ошибок, какие присущи, скажем, такой во многих отношениях глубокой и интересной работе, как "Айнская проблема" Л.Я. Штернберга [3].

***

   Покинув в 1905 году Сахалин, Бронислав Пилсудский, которому судьба готовила далее множество преград и тягот, отнюдь не прекратил свои изыскания в айноведении, как могло бы случиться, если бы эта научная область не определилась еще на острове в качестве дела всей его жизни. Он в дальнейшем обращался и к нивхам, и к орокам, и даже к этнографии Польши, но все же вошел в историю науки выдающимся специалистом по айнам. Это был глубочайший научный интерес, но, полагаю, не только научный. Бронислав Осипович, что называется, прирос душой к краю, который был его тюрьмой, и к местным людям, которым царский режим из их родины сделал тюрьму еще хуже, чем ссыльнокаторжному населению. И он, в конце концов, почувствовал себя всецело солидарным с аборигенами, осознал общность своей с ними доли. "Более 18 лет длилось мое подневольное пребывание на Дальнем Востоке, – вспоминал Пилсудский. – Постоянно мечтая возвратиться на родину, я старался, насколько это возможно, избавиться от тягот, сознания того, что я – изгнанник, нахожусь в ярме и оторван от всего самого дорогого мне. Поэтому я, естественно, чувствовал влечение к туземцам Сахалина, единственно питавшим искреннюю привязанность к этому краю, месту их обитания с незапамятных времен...".
   Обстоятельства жизни и деятельности Б. Пилсудского до сих пор еще досконально не прослежены. Но многие эпизоды и целые периоды исследованы не в последнюю очередь благодаря многолетним усилиям сахалинских энтузиастов науки. Известно, что в 1905 году, получив разрешение возвратиться на родину, он из Владивостока отправляется в Японию. Прожив там недолгое время (до лета-осени 1906 года), приведя в какой-то порядок полученные на Сахалине материалы, познакомившись с японскими учеными и их работами, он принимает решение эмигрировать. Об этом есть письменное свидетельство: "Потеряв надежду на скорое превращение России в правовое государство и на возможность жить в ней спокойно, я решаю направиться в другие страны" [4].
   Однако в Европе Пилсудского ждало горькое разочарование: его знания там мало кого интересовали. Он не только не мог применить их надлежащим образом и получить должное общественное признание, но и с трудом добывает средства к существованию. "Здесь жить страшно трудно. Единственные мои познания здесь вовсе не ценятся" [5]. Думается, эти горькие строки письма из Польши можно отнести ко всему западному периоду жизни Пилсудского. Судя по географии адресов, куда он отсылал свои статьи (помимо России и Польши, это Франция, Англия, США, Швейцария, Австрия, Япония) и где они, – но далеко не все – выходили, Б. Пилсудский не сдавался и тратил много сил, чтобы пробиться в научную печать. Часто это ему удавалось, но ни в одном "храме науки" он не мог получить работу.
   Известно также, что в 1907 – 1918 гг. Бронислав Осипович неоднократно переезжал с места на место, из страны в страну. Краков, Львов, Закопане в Польше, затем Лондон, Вена, наконец, Париж, где и оборвалась трагически его жизнь... А ведь этому предшествовали многолетние попытки возбудить интерес к богатейшим, уникальным материалам, которыми обладал Пилсудский, и которые не мог в должной мере, какой они и он заслуживали, не только опубликовать, но и мало-мальски пристроить, из-за чего значительная часть его научного наследия безвозвратно утрачена или, в лучшем случае, канула в неизвестность. Были и попытки продать (настолько плохи были материальные дела) часть своих коллекций музеям, но... покупателей не находилось!

* * *
   Меня давно интересовал один малоизвестный период его жизни. В 1910 году в Лондоне проходила Англо-японская выставка, и в связи с этим туда приехали восемь хоккайдских айнов, мужчин и женщин. То была последняя встреча Пилсудского с представителями полюбившегося ему народа. Представляю, сколь радостна была та встреча, и сколь печально расставание... В "Материалах" Пилсудский упоминает о том, как он общался с айнами, но этому предшествует загадочная фраза: "Спустя некоторое время, – писал он, имея в виду период после отъезда с Сахалина или, может быть, с российского Дальнего Востока, – сознание того, что часть моей задачи осталась невыполненной, – а также другие, более личные мотивы, – побудили меня согласиться на сделанное мне предложение, чтобы я возвратился к айнам и произвел более полные исследования". Я гадал над этими строками: что это было за предложение? Не возвращался ли Пилсудский на Сахалин еще раз, быть может, уже из Европы? Теперь, однако, известно, каковы были эти "более личные мотивы", скрывавшиеся за единственным, кажется, в публикациях Пилсудского намеком на его семейные отношения, которые у него возникли на Сахалине.
   Осенью 1905 года, когда остров уже был оккупирован Японией, он снова – в последний раз – приезжает туда. Сентябрь-октябрь, Южный Сахалин, Охотское побережье, селение Ай. Имея разрешение возвратиться на родину, Бронислав Пилсудский приехал сюда за семьей: несколько лет как он женат на айнке Синкинхо, и у них к этому времени было двое детей. Он рассчитывал забрать семью с собой. Но айнская традиция запрещает покидать родину, а в данном случае неодолимым препятствием стало и то, что братом Синкинхо был общинный старейшина Кимура Бафунке [6].
   Такова одна версия, но есть другая, сходная, однако в ряде деталей не совпадающая. Она излагается в уже цитировавшейся статье А. Маевича. Согласно ей, жену Пилсудского звали Чусамма, и она была не сестрой, а племянницей вождя селения Ай (Айкотан) Бафунке-айну. Надо заметить, что Синкинхо – весьма не типичное для айнки имя, и поскольку информация о ней не документальна, а идет от японского журналиста, вполне возможна какая-то ошибка. Сомнительно также, чтобы уже в 1905 году айнский вождь Восточного берега носил японскую фамилию Кимура. В отличие от залива Анива и юга Западного побережья, где издавна было очень сильное японское влияние на айнов, для охотского побережья это было совершенно не характерным.
   Далее, в 1903 году у Пилсудского родился сын Сукэдзо (он позднее примет фамилию Кимура), а в 1905 году, уже после отъезда Пилсудского с Сахалина, – дочь Кийо (Маевич А. С. 101). Что касается вождя (Кимура Бафунке, Бафунке-айну), то это, я убежден, "старшина Багунка", он же Богунка, один из трех самых богатых и знатных людей-рыбопромышленников Восточного берега, упоминаемых Пилсудским [7].
   Очень важен контекст, в каком упомянут этот вождь Пилсудским в его очерке о празднике медведя. Называя загадочную болезнь, которой изредка страдают айны, и которую якобы насылает медведь в наказание за различные грехи, Пилсудский пишет: "Старшина Багунка был наказан за покидавшую обычаи молодежь. Старшина видел сон и объявил всем причину своей болезни" [8].
   Таким образом, вполне правдоподобно, что знатный и авторитетный, призванный блюсти старинные обычаи, религиозный и, к тому же, уверовавший в мистическое предупреждение от богов вождь, категорически воспротивился отъезду своей родственницы на чужбину, чтобы не создавать прецедент и, тем более, не подавать столь не подобающий пример соплеменникам. Могли сыграть свою роль и напряженные, вследствие поражения России в русско-японской войне, отношения между айнами, японцами и русскими. Так, Бронислав Пилсудский потерпел драматическое крушение в личной жизни.

* * *
   Увы, слишком многие свои планы и замыслы не смог осуществить выдающийся ученый-айновед. Но если многие этнографические проблемы, мифологические и фольклорные сюжеты ему все же удалось осветить в периодике, то лингвистическое материалы составили как раз наибольшую часть его неопубликованного наследия. Собранная А. Маевичем библиография трудов Б.О. Пилсудского включает около 60 научных публикаций, в большинстве на сахалинском материале [9]. Это намного больше, чем еще недавно было известно и чего приходилось ожидать, но среди этих публикаций очень мало крупных работ, а "Материалы" – единственная увидевшая свет книга.
   Даже приводимое Пилсудским краткое замечание в ней дает отчетливое представление, как мало ему удалось ввести в научный оборот, учитывая все то, что имелось у него. 27 вошедших в книгу преданий (уцаскома), из имеющихся 350 – это примерно одна тринадцатая часть! Пилсудский увез с Сахалина 1880 рукописных страниц только по айнской этнографии (и 500 страниц по нивхам и орокам), 870 страниц айнских текстов и 10000 айнских слов. Как сообщает А. Маевич, 13 марта 1911 года на заседании филологического факультета Польской Академии наук и письменности в Кракове, после обсуждения "Материалов" Б. Пилсудского, автор представил и полный словарь айнского языка, включающий те самые 10 тысяч слов и, дополнительно, около 2 тысяч собственных имен, включая географические. Он завершил свое выступление "просьбой о помощи в сохранении и пополнении его коллекций, опубликовании айнских текстов и словаря с грамматикой в изданиях академии". "Материалы" вышли на следующий год (в указанном выше объеме), и этим дело ограничилось. Пилсудский приступил к подготовке второго тома "Материалов", но что произошло далее, неизвестно. "Все неопубликованные айнские тексты, как и уникальный словарь, признаны утраченными" [10].

* * *
   Хотя это необязательно, мне кажется, надо объяснить, в каком отношении оказался я к главному произведению Бронислава Пилсудского, почему занялся его переводом. Это сегодня я имею право называться этнографом. Но мое увлечение айнами началось задолго до того, как я встал на тернистый и неблагодарный, но столь увлекательный путь исследователя. Когда я впервые внес в список работ, с которыми непременно хотел ознакомиться, работы Пилсудского, я был просто любителем сахалинского краеведения, находясь на противоположном от Сахалина крае огромной страны, куда уехал в 1965 году. И не скрою, что побудительным мотивом к этому стала острая ностальгия.
   Айнами я "заболел" еще в детстве. Я учился в третьем классе в Южно-Сахалинске, учительница повела нас в областной краеведческий музей. В ту счастливую пору я остро и в равной степени интересовался ботаникой и зоологией, минералогией и астрономией. Но большой, таинственно выглядевший за стеклянной витриной экспозиции фотоснимок старика-айна с огромным луком мгновенно очаровал, притянул меня и прочно впечатался в память. С тех пор, где бы я ни бывал на Южном Сахалине, – а подростком я немало побродил туристскими маршрутами, – повсюду представлял свой родной край во времена айнов с их могучими и загадочными вождями. Туристами мы бывали возле легендарных Тунайчинских озер (Большое Тунайчинское, собственно Тунайча, и Изменчивое, по-айнски Омуто), проходили мыс Свободный, от мыса Великан пересекали Шванов перевал, пробирались вдоль цепочки озер, сами названия звучали как музыка – Вавайские, Тибесан, – чтобы повернуть к Корсакову, где когда-то близ многолюдного айнского селения был основан русский пост...
   Бредя песчаными дюнами Охотского побережья, в заливе Мордвинова мы собирали черепки древней посуды, принадлежавшей, как нам объясняли тогда, неолитической культуре тончей, о которых тоже писал Бронислав Пилсудский. Мы могли бы собрать тогда центнеры этих глиняных черепков, даже не копая песок; их повсюду выдувало ветром. Не знаю, тончи ли оставили эти следы, однако отчетливо помню характерный "веревочный" узор на иных обломках навсегда смолкшей культуры...
   На велосипедах наш отряд пробирался по восточному берегу через населенные пункты, где, как я потом узнал, жил и работал Пилсудский. В его времена это были Оцёхпока, Тунайця, Сианця, Ай, Отосан, Мануэ. Некоторые названия сохранились, но большинство сменили новые, русские. В самом узком месте острова мы, больше волоча велосипеды, чем, двигаясь на колесах, перевалили через перевал на западный берег и от Ильинского направились на север, где, вконец измученные, достигли знаменитого озера Айнское (айны его называли Райциска, а японцы – Райтиси).
   Мне приходилось тяжелее других мальчишек, потому что я был "геологом отряда", и в моем рюкзаке громыхали и перекатывались, натирая спину, гранит и базальт, яшма и арагонит, халцедон, кварц, сердолик... Помню, на берегу у курортного поселка Фирсово (айнский Отосан) мы собирали сахалинский янтарь. Его тогда было очень много, и он совершенно не ценился. Еще мне поручалось вести "дневник экспедиции", и эта черная тетрадь у меня чудом сохранилась. Порой я ее перечитываю и думаю: почему бы не внести ее в список своих научных работ..?  Было мне тогда 13 лет.
   После озера Айнское мы повернули на юг, и мне посчастливилось побывать в городке моего раннего детства, Томари. Хочу сказать (я специально выяснял этот вопрос), что слово "томари" отнюдь не японское, как думают. На въезде в Томари был рыбацкий поселок Томари-по; я спрашивал, почему "Томари-по", что значит  "по" – мне говорили, мол, по-японски это "порт". На самом деле не так. "Томари" значит бухта, залив или гавань, это исконно айнское слово, но оно попало и в японский язык; "по" – уменьшительный суффикс (пон – по-айнски маленький), стало быть, "томарипо" – бухточка. Там и в самом деле есть небольшой залив, потом мыс, за которым открывается большая бухта, на берегу которой и вырос поселок Томари.
   Самую высокую точку Южного Сахалина мы тоже навестили. Там был дом отдыха "Озеро Верхнее", над которым возвышается пик Шпанберга, а по-айнски это Асьпенисири, что, по некоторым интерпретациям, переводится как "гора плавника касатки" – такую крутую форму имеет эта гора... Исчезнувшими айнами дышало все вокруг в этих туристских скитаниях и не случайно, наверно, на следующий год, когда наша туристическая секция распалась, летние каникулы я почти безвылазно провел в библиотеке Дома пионеров; я читал там вперемешку фантастику, книги о минералах и все, что находил по истории Сахалина и Курил. Тогда и закладывался в душе интерес к этнографии – я помнил фотоснимок старого айнского вождя в причудливых доспехах с огромным луком и грезил загадкой этого народа. Словом, у меня в детстве были свои индейцы.
   Дело, конечно, и в том, что отец мой в годы, когда мы жили в Томари, объезжал айнские селения с комиссией из Южно-Сахалинска. Шла репатриация подданных Японии, но всем желающим предлагалось остаться. Много позже отец писал мне в Кишинев в ответ на мои вопросы о том, что эта агитация среди айнов успеха не имела. А тогда он однажды взял меня с собой, и на его персональном "виллисе" (отец был председателем Томаринского райисполкома) мы приехали в селение Чрай (Цирай). Помню японского типа бедняцкие дома и бородатых стариков. Смутно припоминаю обстановку одной лачуги, в которую мы вошли: печка-"маньчжурка", очаг с висящим над ним крюком и кудрявые инау в дальнем углу. Маньчжуркой здесь обогревались, на очаге готовили пищу, а в углу молились... Это был единственный случай моей встречи с айнами.
   Моя университетская дипломная была посвящена совсем иной теме – М.А. Бакунину. Но героический период народовольчества, который я изучал в связи с этим, видимо, тоже проложил подспудную тропу в будущее, к Пилсудскому... Тогда это была экстраординарная, "прорывная" тема, и после защиты дипломной мне предлагали аспирантуру, но (ирония судьбы) не по истории, а по философии. Это меня не прельстило. Я не знал, куда себя деть. История, литература и этнография влекли одинаково, но нигде дорог не открывалось. Я был просто рабочим-полиграфистом, заочно окончившим университет не по специальности. И я ушел в журналистику. Много позже появилась возможность через соискательство взять историческую тему при Академии наук Молдавии. Пока я ее выбирал, а ничего увлекающего мне не предлагали, успел пройти аспирантские курсы и сдал общий кандидатский минимум. Дальше тянуть было некуда, мне навязывали тему, от одного названия которой душу воротило. Очертя голову я набрал номер телефона сектора Сибири Ленинградской части Института этнографии АН СССР. Поднял трубку руководитель сектора доктор наук Чунер Михайлович Таксами, а через несколько дней я уже был в Ленинграде.
   Мы познакомились, он выслушал меня и осведомился, с чем я приехал (не с пустыми же руками?). Я выложил на стол 20 страниц машинописи по айнской проблеме. Чунер Михайлович попросил меня пару дней погулять по Ленинграду. Когда мы встретились снова, он предложил оформить меня соискателем по народам Сахалина, сразу предупредив, что айны – это сейчас "недиссертабельно". Но мы, обсудив, схитрили, и получилось наилучшим образом: в теме, которую наметили, обойтись без айнов было невозможно. Тему определили так: "Этнические традиции природопользования народов Сахалина". Через месяц я прислал реферат, и дело пошло. На следующий год Чунер Михайлович вызвал меня в экспедицию на сахалинский север.

* * *
   Я ужасающе отвлекся. Теперь, собственно, о главном труде Бронислава Пилсудского. В Республиканской библиотеке МССР я штудировал все, что находил, по Сахалину, главным образом, по его истории. Увлекся политкаторжанами – и вышел на Пилсудского. Я начал выписывать его работы по межбиблиотечному абонементу. Интересно, что все мною заказанное приходило неизменно в срок, эта система работала, как часы! Хотелось бы знать, смогу я получить сейчас совершенно бесплатно и предельно любезно хоть сотую часть того, что получал тогда? Особенно если учесть, что в то время, работая уже корреспондентом местного отделения ТАСС, я числился среди читателей библиотеки по графе "рабочие и служащие". И, тем не менее, при заказе любой вещи, в том числе, самой редкой, дореволюционного времени (например, труды Анучина, Добротворского или дневник Буссэ) в графе "Цель заказа" было достаточным нагло написать: "Сбор материалов для написания книги" – и твое желание исполнялось.
   А вот как было с книгой "Materials for the study of the Ainu Language and Folklore". По истечении срока я получил отказ: книгу в СССР не нашли. Видя мое сугубое огорчение, заведующая межбиблиотечным абонементом спросила: "А где была издана книга?". – "В Кракове". – "Ну, так давайте пошлем заказ в Краков". У меня буквально челюсть отвисла: "А можно?". – "Попробуем". Через месяца полтора книга пришла, да не микрофильм, а оригинал! Однако, получив объемистый труд на английском языке, который, разумеется, на руки не выдадут, а времени в обрез, – я огорчился вторично. Ведь больше месяца заказ держать нельзя, а я не настолько хорошо знаю английский, чтобы управиться в месяц. Да тут и за два месяца не осилить, даже если бы было писано по-русски. И тогда в библиотеке сняли с книги две микрофильмокопии – одну для себя, а другую просто-напросто подарили мне.
   Сложности, с которыми я столкнулся при переводе, достойны отдельного описания. Строго говоря, я не собирался полностью и досконально переводить книгу. "Материалы" интересовали меня с исторической и этнографической стороны, и, менее всего, с лингвистической. Я почерпнул много полезного, что позднее пригодилось и при разработке темы природопользования. Но чтобы это полезное извлечь, надо было все-таки переводить – сложный мир фольклора, мифологии, преданий так просто не раскрывался. Я отснял с микрофильма фотографии и приступил. По мере работы зрело убеждение в том, что книга достойна не только перевода и не просто изучения с позиций этнографии. Я задумался о трагической судьбе автора. Из вступительной части "Материалов" следовало, что Пилсудский опубликовал лишь малую часть записанных им фольклорных текстов. Книга вышла в 1912 году, из более поздних крупных публикаций Пилсудского известен лишь очерк о медвежьем празднике, опубликованный в 1915 г. в "Живой старине". Автор в это время уже находился во враждебной России стране – шла первая мировая война. Судя по всему, это был совершенно бедственный период жизни Бронислава Осиповича. Я уже знал о том, что огромное количество добытой Пилсудским информации после его смерти исчезло. Столь настойчивый, последовательный ученый, рассуждал я, непременно вернулся бы к "Материалам", если бы мог. И бесспорно, он мечтал продолжить свои изыскания не только в фольклоре и этнографии, но и в лингвистике айнов. Ведь он поднял гигантский и редкостный пласт, эту почву следовало старательно и кропотливо возделать...
   Словом, многократно возвращаясь к таким размышлениям, я понял, что, коль уж располагаю книгой, должен хоть отчасти восполнить то, что не смог по злому року свершить Бронислав Пилсудский. Задача наполнялась моральным смыслом. Я осознал, что великолепный ученый незаслуженно забыт и не получил той признательности и благодарности, какой достоин, и это вопиюще несправедливо. Напомню, что в ту пору не только тема айнов считалась "недиссертабельной", но и имя Пилсудского было не то чтобы "закрытым", но не вызывала энтузиазма у научных распорядителей.
   Впрочем, ко всему этому меня постепенно и негаданно вело своеобразие той работы, которую пришлось проделать, – самонадеянно приступая к ней, я не мог предвидеть ожидавшие меня сложности. Вся суть, может быть, в проблемах перевода на третий язык. Сначала я как-то не учел этого. Но представьте: Пилсудский опубликовал айнские тексты, снабдив их переводом и комментариями на английском языке. Приступаю к переводу с английского на русский – и сталкиваюсь с массой препятствий, с мощным "сопротивлением материала". Мало того, что сам материал (фольклор, мифология, религия, архаическое мировоззрение) сложен. Он еще и подан так, что невозможно ни вникнуть в смысл переводимого, ни перевести верно, пока не обратишься к айнскому источнику. Фольклористы и этнографы знают, что образцы устного народного творчества должны быть записаны точно так, как звучат, и ни в коем случае не редактируются, литературно и стилистически не правятся. При переводе текста на язык исследователя эти правила сохраняются. Допускаются лишь краткие пояснения в скобках там, где необходимо. Сам Пилсудский на этот счет писал: "В целом, чтобы добиться большей пользы для тех, кто изучает айнов, я пожертвовал стилем перевода и даже кое-где грамматическим редактированием". Это замечание автора обязывало меня поступать аналогично, но для этого надо сначала вполне уяснить, о чем поведал информатор этнографу. Я ведь занимался переводом перевода, переводом на третий язык! В результате получалось местами нечто отменно невнятное. Уточнить что-либо в подобном случае довольно сложно, но сделать это, разумеется, легче, если знаешь язык первоисточника. Мне надо было добираться до сути, тщательно сопоставляя айнский текст с его английским переводом. Теперь представьте еще такие тонкости, как идиоматические обороты или метафоры айнов, которые я обязан адекватно изложить по-русски, переведя, однако, не с айнского, а с английского! Фразу за фразой я переписывал книгу в трехэтажные строки – сверху по-айнски, снизу по-английски, а между ними – попытки русского перевода, часто напоминающие дешифровку. В конце концов, я завел картотеку айнских слов, словосочетаний, фраз, постигая части речи, лексику и синтаксис, то есть методом проб и ошибок пришел к обычной практике составителей словарей.
   Другой особенностью и трудностью было то, что изрядная часть фольклорных образцов, собранных Пилсудским, содержит многочисленные архаизмы или целиком изложена языком древних преданий. Он их перевел тем языком, которым написана английская Библия. На мое счастье, нашелся хороший знакомый, прекрасный знаток английского языка и, кстати, тоже бывший сахалинец – Я.И. Маркман. Без его консультаций, за которые я ему глубоко признателен, мне бы удалось куда меньше даже и в куда более длинный срок.
   Я вовсе не хочу сказать, что изучил айнский язык и смогу свободно перевести любой айнский текст. Скорее нет, чем да. Но многолетние упражнения в "сравнительной филологии" айнского и английского привели к тому, что, помимо много раз уточненного перевода "Материалов", мне удалось выделить и систематизировать около 6000 айнских слов и выражений – по Пилсудскому, а также с помощью Пилсудского извлеченных из других источников. Разумеется, речь идет только о сахалинском диалекте; хоккайдские и курильский диалекты отличаются значительным своеобразием. Этот материал может помочь специалистам в дальнейшей работе, например, в тех случаях, когда обнаружатся непереведенные айнские тексты или при уточнениях перевода. Сейчас я часто замечаю ошибки в написании и переводе айнских терминов, которые встречаются в публикациях историков и этнографов. Словом, издание айнско-русского словаря было бы полезным приложением к самим "Материалам" Б. Пилсудского, тем более необходимым, что автор не смог завершить это дело. Конечно же, объем словаря совершенно недостаточен, в нем нет даже некоторых слов из основного словарного фонда любого языка. Но это будет уже та основа, на которую можно опереться, чтобы не дать словесному устно-литературному богатству сахалинских айнов уйти в небытие.

* * *
   В "Материалах", как в самих фольклорных текстах, так и особенно в примечаниях к каждму, содержится объемная и многогранная информация по духовной культуре, религиозным верованиям, социальной жизни, хозяйственным занятиям айнов, их связям с естественным миром, по удивительно своеобразному их мировоззрению. Всякий раз, вновь возвращаясь к работе с текстами, я находил элементы или нюансы, прежде не замеченные, и многое очень помогло мне, наряду с другими работами Б. Пилсудского, в диссертации, посвященной природопользованию народов Сахалина.
   Но меня увлекла, властно притянула и сама стихия этого древнего языка. Не будучи специалистом в области лингвистики, все же решусь на некоторые предположения. Мне кажется, в айнском языке отчасти сохранилась, законсервировавшись, может быть, куда больше, чем в других, та ранняя стадия человеческой речи, когда создавались ее первородные элементы, складывались логика и техника разговорного общения, практика создания слов и их связей из предшествующих звуковых и смысловых сигналов и коммуникационного символотворчества. По распространенному определению, язык айнов моносиллабический с элементами агглютинации и развитой системой префиксов и суффиксов. Пилсудский показал, что большинство многослоговых слов в нем являются составными, и продемонстрировал это разложением слов на "элементарные частицы".
   Есть еще одна связанная с айнским языком загадка, которую я обнаружил, имея дело с этими "элементарными частицами". Мне и прежде приходилось читать о попытках связать айнов с белой ("кавказоидной") расой, а их язык – с арийскими. Я не принимал эту старую, экзотическую гипотезу всерьез, однако по мере работы с айнскими словами начал все чаще фиксировать черты того самого "опасного сходства", которое может привести к очень даже экстравагантным умозаключениям. Я писал об этом в нашей совместной с Ч.М. Таксами книге "Кто вы, айны?" (М., 1990).
   Итак, есть ряд айнских слов, корней или других элементов, которые подозрительно похожи на индоевропейские. Они встречаются в ряде языков этой семьи, притом таких разных, как литовский, армянский, греческий, латынь, древнерусский, хинди и т.д. Приведу несколько совершенно очевидных аналогий:

   ту – два, сравни греч. treis, лат. tres
   (т)ре – три, ср. русск. три, англ. three
   мон – рука, ср. лат. manus
   каси – дом, ср. лат. casa
   хон – живот, ср. греч. goneios – рождение
   вакка – вода, ср. лат. aqua
   мах/мат – женщина, ср. русск. мать, лат. mater и лит. materis – женщина
   рок – сидеть, находиться, помещаться, ср. лат. locus – место, рус. лог, логово
   кем/гем – кровь, ср. греч. haima, gema
   пет – река, ср. лит. upe – река, греч. pet – течет
   ундзи – огонь/очаг, ср. хинд. агни, лит. ignis, арм. оджах – очаг, общеиндоевр.      egnis/ingis/ognis – огонь
   хан – жениться, выйти замуж, ср. греч. gamos – брак
   утуру – между, ср. иран. antar
   тане – длинный, ср. общеиндоевр. ten – тянуть, греч. tanaos – вытянутый
   кеу – череп, ср. греч. kephalos
   уссоро/упсоро – пазуха, чрево, ср. лат. utero – чрево
   ретара/тетара – светлый, яркий, белый, ср. санскр. rudhirah – яркий, красный, лит. raudas – красный
   хорокеу – волк, ср. санскр. vrkah/vorkah/vrokah

   К этим и другим образцам "опасного сходства" можно прибавить немало других, правда, не столь очевидных. Есть, в частности, некоторые префиксы, значение которых совпадает со значением соответствующих в латыни, например, э-, передающий направленное действие (энки – острый, ээнки – заострять); сравни с широко распространенным в европейских языках с латинской основой такой же префикс в словах э-миссия, э-волюция, э-манация, э-лекторальный и т.п. Еще одна аналогия: частица ко- в айнском со значением присоединения, полностью совпадаюшая с таковой в латыни (co- из cum – с, вместе с) . А, скажем, айнский послелог ката – по, вдоль по идентичен греческому предлогу kata того же значения.
   Возникает логичный вопрос, не может ли быть все это лишь случайным сходством, ни о чем, кроме случайности, не говорящим. Так, по-нивхски собака – кан, по латыни собака – canis; сходство поразительное. Но в нашем случае таких случайностей слишком много. По-моему, так не бывает. В упомянутой книге я привел 35 соответствий, с тех пор этот список у меня почти удвоился. И, это притом, что я почти не занимался более или менее целенаправленным поиском. Упомятутые соответствия время от времени буквально попадаются на глаза. Так, я обратил внимание на то, что айнский корень мах/мат/ма, означающий женщина/жена созвучен общеиндоевропейскому, но в большинстве языков он означает мать. Случайно мне на глаза попался литовский женский журнал, из названия которого я и узнал, что по-литовски materis означает именно "женщина". А сходство трех айнских слов ту, (т)ре и вакка с соответствующими латинскими еще в 1940-х годах отметил японский автор Т. Нисудзуру [11]. Его книжку на японском языке любезно показал мне М.М. Прокофьев; эти три слова были единственным, что я мог различить среди иероглифов и каны. Я думаю, что специальный и квалифицированный сравнительно-лингвистический поиск может дать обильные результаты, но поиск надо расширить за пределы индоевропейских языков. Поясню, почему я так думаю.
   Должен особо подчеркнуть, что наибольшая часть выявленных таким образом соответствий в айнском языке принадлежит древнему, "высокому штилю", свойственному молитвам, легендарным песням и сакральным текстам, который уже во времена Пилсудского был малопонятен "непосвященным". Очевидно, что это – реликты самого древнего языкового слоя.
   Конечно, заинтересовавшись этим явлением, я обращался к некоторым работам по сравнительной лингвистике, однако сознаю полную свою неготовность полемизировать по данному предмету и потому лишь пытаюсь привлечь внимание к самой проблеме. Выскажу предположение скорее исторического, нежели лингвистического характера: явление этого опасного и подозрительного сходства может восходить к эпохе ностратического языкового единства, которое затем разветвилось на индоевропейскую, тюркскую, угрофинскую и другие ветви. Ностратический ареал существовал в глубокой первобытности и занимал обширную территорию Евразии. Следы же предков айнов на Японских островах уходят во времена донеолитические. По ряду научных предположений, древнее население пришло сюда с запада, с материка, а не из аустронезийско-полинезийского мира, как утверждал Л.Я. Штернберг, с легкой руки которого "аустронезийская теория" происхождения айнов стала в нашей науке господствующей. Сегодня она не подтверждается ни палеоархеологией, ни антропологией, ни лингвистикой. Те "реликты", которые Л.Я. Штернберг обильно обнаруживал в материальной, духовной культуре айнов и в их языке, относятся к очень поздней эпохе и в лучшем случае свидетельствуют о контактах древних айнов с племенами индонезийского происхождения (кумасо/хаято) на самих Японских островах. Зато все больше свидетельств накапливается в пользу генетического родства айнов с материковыми, и довольно северными группами древнего населения Евразии. Это может быть тот или иной регион обширного пространства от Сибири до Тибета или даже Центральной Азии и более западных пределов. В качестве древнего популяционного компонента на востоке Евразии далекие предки айнов или какие-то группы, участвовавшие в их этногенезе, вполне могли входить (а может быть, и не могли не входить) в ностратическую общность. Поэтому и должны быть, по моим рассуждениям, перспективными сравнительно-лингвистические сопоставления айнского языка с другими языками ностратического единства.

* * *
   Айнская проблема и айнское культурное наследие никогда не перестанут интересовать исследователей. И можно быть уверенным: издание "Материалов для изучения айнского языка и фольклора" даст обильную пищу и благодатное поле для новых исследований. Не стоит сомневаться: новой публикации обеспечен успех и долгая жизнь. Выше всякой похвалы, что именно на Сахалине осуществляется это благородное дело. Я счастлив, что участвую в столь значимом проекте. Понимаю: не я, так другой, все равно научная и просто людская справедливость обречены на утверждение. Тем не менее, лестно, что по счастливой случайности и при содействии моих сахалинских коллег мне довелось в этом участвовать, что мой труд тоже оказался востребован. Приношу искреннюю благодарность всем, кто занимается наследием Бронислава Пилсудского – неутомимого и талантливого исследователя, друга и заступника аборигенов Сахалина, человека счастливой и горькой судьбы.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1]. Маевич А. Исследователь и друг народов Сахалина // Краеведческий бюллетень. 1991. № 3. С. 103.
[2]. Цит.: Латышев В.М., Прокофьев М.М. Каталог этнографических коллекций Б.О. Пилсудского в Сахалинском областном краеведческом музее. Южно-Сахалинск, 1988. С. 18.
[3]. Краткий критический разбор некоторых аспектов концепции Л.Я. Штернберга по айнской проблеме см.: Таксами Ч.М., Косарев В.Д. Кто вы, айны? М., 1990. С. 96–104.
[4]. Цит. по: Латышев В.М. Слово о Брониславе Пилсудском // Краеведческий бюллетень. 1991. № 3. С. 6.
[5]. Там же.
[6]. Латышев В.М., Прокофьев М.М. С. 25.
[7]. Пилсудский Б.О. Краткий очерк экономического быта айнов на о. Сахалине // Записки Общества изучения Амурского края. Т. Х. Владивосток, 1907. С. 113.
[8]. Пилсудский Б.О. На медвежьем празднике айнов острова Сахалина // Живая старина. Вып. I–II, Петроград, 1915. С. 153.
[9]. Костанов А.И. Источники по истории Сахалина и Курильских островов в фондах и коллекциях личного происхождения. Владивосток, 1994. С. 43.
[10]. Маевич А. С. 101–105.
[11]. Нисудзуру Т. Карафуто айну. Тоёхара, 1942. № 5. С. 9–10 (на яп. яз.).

* Косарев Валерий Дмитриевич, кандидат исторических наук, журналист, живет в г. Кишиневе (Республика Молдова).