Е. А. Крейнович

ЖАЛОБА*
В ПОРЯДКЕ ПРОКУРОРСКОГО НАДЗОРА


Верховному прокурору СССР [1]
От з/к [2] Крейновича Ерухима (Юрия) Абрамовича,
осужденного 7 - 8 января 1938 г.Военным Трибуналом Ленинградского Военного Округа по делу 00163, по ст[атье] 58 п[ункты] 10 - 11, к 10 годам тюремного заключения с поражением в правах на 5 лет [3].

1. В ночь с 20 на 21 мая 1937 г. я был арестован. После предъявления ордера на арест и произведения обыска, я задал сотруднику НКВД вопрос, - почему на ордере нет санкции прокурора на арест? - так как вспомнил, что на ордере не было подписи прокурора. Сотрудник НКВД ответил, что он покажет мне подпись прокурора в НКВД.

Подписи прокурора он мне не показал.

После нескольких допросов, на 18 сутки со дня ареста, 7 июня 1937 г., мне предъявили обвинение в том, что я являюсь членом троцкистско-зиновьевской, шпионско-террористической организации, связанной с японской контрразведкой, т.е. в преступлениях, предусмотренных У[головным] К[одесом] ст[атьей] 58 п.п. 6-8-10-11. Когда я прочитал это обвинение, мне стало страшно, у меня буквально волосы стали дыбом. Просматривая подписи, я увидел, что на обвинении также нет подписи прокурора. Я спросил, - почему прокурор не утвердил обвинения? Следователь замялся и сказал мне, чтобы я подписал пока обвинение в таком виде, что потом он принесёт мне от прокурора утверждение обвинения на отдельной бумажке.

Я отказался от подписи этого чудовищного обвинения.

Предъявление ордера на арест и обвинения без подписи прокурора показалось мне странным. Мне было ясно, что всё это - результат какого-то ужасного недоразумения, ибо никакого отношения ни к шпионажу, ни к террору, ни к контрреволюционной деятельности, ни к японской контрразведке я не имел и не имею. Я не подписал обвинения, желая, чтобы его утвердил прокурор, так как был уверен, что он не утвердит его, что он разберётся в том, что это обвинение - результат недоразумения, что я невиновен и меня, ни в чём неповинного человека, освободят из-под ареста.

После отказа от подписи обвинения меня из общей камеры перевели в одиночное заключение.


Несколько слов о себе.

Я родился в 1906 г. Мой отец был мелким торговцем. [В] 9 лет я потерял мать. Отец женился вторично. Взрослые дети оставили его, а я с маленькой сестрой остались у отца. Единственным моим утешением были книги. С детства я полюбил чтение и науку. Несколько раз я пытался уйти от отца, но всё безуспешно. В 1921 г. умерла сестренка, и я твёрдо решил покинуть отца. Удалось мне это сделать в 1922 г. Я уехал в Ленинград (тогда Петроград. - А. Р.) и с того времени начал жить самостоятельно. Я стал работать конторщиком в Губфинотделе  [4], а вечером, сразу же после работы, уходил учиться в последний класс вечерней школы. Уроки я готовил ночью и в результате напряжённого ученья и работы надорвал себе здоровье, заболев туберкулёзом лёгких. В свою самостоятельную жизнь я вошёл честно и прямо. Я никогда в своей жизни не лгал и ничего не скрывал. Так я никогда и нигде не скрывал, что мой отец - мелкий торговец, ни при поступлении на работу, ни при поступлении в ВЛКСМ, университет и т. д., хотя мог бы говорить, что он служащий, так как значительную часть своей жизни он служил. Я полагал и полагаю, что не должен нести ответа за проклятое прошлое, заставлявшего моего отца, еврея, заниматься мелкой торговлей. Весною 1923 г. я окончил школу, а осенью после сдачи экзаменов был принят в Ленинградский (тогда Петроградский. - А. Р.) государственный университет [5]. В университете я стал усиленно заниматься вопросами истории, увлекавшими меня ещё в детстве. Меня интересовали вопросы происхождения человека, развития хозяйства, техники, происхождения общества, права, религии, вопросы развития языка и мышления. Учась в Университете, я решил самостоятельно заняться разработкой этих вопросов на материале изучения малых народов советского севера. Моим руководителем был проф. Л. Я. Штернберг [6]. Восемь лет он прожил на Сахалине, куда был сослан царским правительством как народоволец. Там он занялся изучением гиляков. Его исследования общественного строя гиляков отмечены Ф. Энгельсом [7] в специальной статье "О вновь открытом случае группового брака" [8]. В открытых Л. Я. Штернбергом фактах Ф. Энгельс видел важное подтверждение взглядов своих и Маркса [9] на первобытное общество. В 1926 г. я окончил Этнографическое отделение Ленинградского государственного университета и горел желанием начать самостоятельную научную работу. Л. Я. Штернберг посоветовал мне продолжить его исследования среди гиляков, так как их сложный язык и интереснейший родовой строй с пережитками группового брака он считал малоизученным. По окончании Университета мне было 20 лет. От Университета я получил 200 рублей и отношение в Сахалинский Ревком [10] с просьбой устроить меня на работу среди гиляков. 14 мая 1926 г. я выехал из Ленинграда на Сахалин, куда прибыл в июне. На Сахалине я проработал до августа 1928 г. Сперва я работал в качестве учителя в национальной школе, а затем в качестве уполномоченного по туземным делам при Президиуме Сахалинского Ревкома. Как комсомолец я хорошо знал принципы национальной политики партии. Я отдал много сил советизации Сахалина, организации первых органов Советской власти на восточном и западном его побережьях, выявлению торговцев и кулаков, свивших свои осиные гнёзда в тайге и в других уголках острова, выяснению их кабальных сделок с гиляками, ороками и тунгусами, переводу гиляков на сельское хозяйство и организации первых рыбопромысловых и морскопромысловых национальных артелей. Одновременно с проведением мероприятий органов советской власти, я занимался изучением языка и быта гиляков. Работать мне приходилось в очень трудных условиях - в юртах, в землянках, в тайге. Борясь с эпидемией кори, вспыхнувшей на восточном побережье Сахалина в 1927 г., я заболел цингой и воспалением лёгких.

Говоря о своей работе на Сахалине, считаю возможным указать, что я никогда в своей жизни не искал ни тёплых местечек, ни денег, довольствуясь минимальными материальными условиями, дававшими мне возможность существовать и заниматься научной работой.

В августе 1928 г. я оставил Сахалин и уехал в Ленинград, где стал работать аспирантом Лен[инградского] гос[удартсвенного] университета и преподавателем гиляцкого языка на cеверном факультете Ленинградского Восточного института [11]. В 1929 г. я был принят на работу в Академию Наук, в Музей Антропологии и Этнографии [12], [13], с которым мне пришлось выдержать большую борьбу.

Работая аспирантом, я самостоятельно стал разрабатывать собранные мною материалы, так как Л. Я. Штернберга уже не было в живых. Одновременно с этим я не забывал своих обязанностей в отношении подъёма культуры гиляков. Так после долгой работы над их языком, я разработал алфавит и первый букварь на их языке Сuz-dif "Новое слово" [14]. Затем в продолжение нескольких лет я подготовил для гиляков две книги для чтения, для 1 и 2 годов обучения [15], перевёл два учебника арифметики для 1 и 2 годов обучения [16], помог нивху (гиляку) Тыхте перевести на гиляцкий язык "Сказку о рыбаке и рыбке" А. С. Пушкина. В 1936 г. я издал для гиляков стабильный букварь Nivfy-bitђә "Нивхская грамота" [17], утверждённый Наркомпросом. В 1937 г. после решения правительства о создании алфавитов для народов севера не на латинской, а на русской основе, я разработал новый алфавит, утверждённый правительством, и после долгого труда составил для гиляков новый букварь на основе русского алфавита. Опубликован ли этот букварь или нет, я не знаю, так как в то время, когда он утверждался в Наркомпросе, я был арестован [18].

Сознание того, что народ, который никогда не имел грамоты, впервые в истории ликвидирует свою неграмотность при помощи моих учебников, было мне наградой за мои труды.

В декабре 1931 г. я закончил аспирантуру, защитив свою работу "Гиляцкие числительные" [19]. В этой работе я впервые описал и объяснил исключительно интересную с научной точки зрения систему гиляцкого счёта. Кроме того, за время пребывания в аспирантуре я опубликовал статьи: 1. Расселение туземного населения о[стро]ва Сахалина [20]. 2. Космогонические представления гиляков о[стро]ва Сахалина [21]. 3. Рождение и смерть человека по воззрениям гиляков [22]. 4. Собаководство гиляков и его отражение в религиозной идеологии [23]. Впоследствии мною был опубликован ряд других статей на этнографические темы: 1. Морской промысел гиляков дер[евни] Куль [24]. 2. Промысел дельфина в дер[евни] Пуир [25]. 3. Право собственности на промысловые угодья и пережитки группового брака у гиляков (опубликовано в сборнике, изданном в Ак[адемии] Наук в честь Ф. Энгельса [26]). 4. Медвежий праздник гиляков дер[евни] Вангикво [27].

В связи с разработкой письменности для народов севера всё моё внимание было обращено на вопросы лингвистики. Я стал работать не только над гиляцким языком, но вовлёк в сферу своего изучения все палеоазиатские языки, в частности юкагирский. Мои исследования в области юкагирского языка, хотя они ещё и не опубликованы, отмечены академиком И. И. Мещаниновым [28] в его труде "Новое учение о языке", изданном Соцэгизом в 1937 г. или в конце 1936 г. [29]. В 1934 г. мною был подготовлен и издан под моей редакцией сборник "Языки и письменность палеоазиатских народов" (III ч. сборника "Языки и письменность народов Севера" [30]). В этом сборнике опубликована моя работа "Нивхский (гиляцкий) язык", представляющая собой краткую грамматику этого языка, впервые появившуюся на русском языке [31]. В прошлом столетии некоторые сведения об этом языке были опубликованы академиком Л. Шренком [32]. В 1927 г. появилась работа японского учёного Наканоме Акира "Грамматика гиляцкого языка" (Nakanome Akira. Grammatik der Nikbun Sprache [33]), представляющая собой верх безграмотности. По мнению многих учёных, в частности академика И. И. Мещанинова, изданный мной сборник является ценным вкладом в советское языкознание, о чём он также пишет в указанном труде [34]. В 1937 г. за несколько месяцев до моего ареста вышла из печати моя диссертационная работа "Фонетика нивхского (гиляцкого) языка", над которой я работал 5 лет и которую считаю лучшей работой из всего того, что я написал [35]. В этой работе я разрешил сложные вопросы фонетики нивхского (гиляцкого) языка и показал значимость вскрытых мною фактов для разрешения некоторых вопросов общего языкознания. Эта работа удостоилась лестных отзывов со стороны специалистов-лингвистов, в частности проф. Л. В. Щербы [36], который написал в своём отзыве по поводу этой работы, что издание её послужит "ещё большему подъёму престижа советской науки".

Я полагаю, что с полным правом могу сказать, что вся моя деятельность и мысли, всё содержание моей жизни были связаны с наукой и делом подъёма культуры народов севера, в частности гиляков.

После нескольких допросов меня стал допрашивать следователь Куберский [37]. До этого моё дело вёл Моргуль [38]. Несмотря на пристрастность, с которой велись допросы, я был уверен, что следователи есть следователи, что они отличат правду от лжи и освободят меня. Однако вскоре я увидел, что жестоко ошибаюсь, что следователей, ведущих моё дело, правда не интересует, что почему-то, быть может, в личных карьеристических целях, им нужно во что бы то ни стало очернить меня и вопреки действительности представить пред кем-то в совершенно ином свете.
Вечером 19 июля 1937 г. меня взяли на допрос и держали на нём 190 часов, т. е. вплоть до вечера 27 июля. Проверить это, вероятно, можно по тюремному журналу. Восемь суток я пробыл на допросе без сна и отдыха. В камеру меня отпускали один, реже два раза в день на 10 - 15 минут для того, чтобы принять пищу. Отпускали меня поздно, когда пища делалась холодной и её почти нельзя было есть. В последние двое суток допроса меня совершенно лишили пищи.
Допрашивали меня следователи Куберский, Сазонов [39], Иевлев [40] и начальник отделения Занин [41].

Лишение сна и пищи, быть может, не было бы столь тяжёлым, если бы оно не сопровождалось унижением и потрясениями психики, которые были ужасней всего. Целые ночи меня подвергали унизительной процедуре стояния в углу. От этого стояния мои ноги опухли. Их осматривал после допроса врач. Трудно описать ту грязнейшую ругань, которую отпускали по моему адресу следователи. Я требовал, чтобы они прекратили ругань, так как ни советская власть, ни партия, ни рабочий класс, защитниками интересов которых они являются, не дали им права подвергать меня, гражданина СССР, не лишённого своих гражданских прав, оскорблениям. Следователи встречали мои слова лишь издевательствами, насмешками и продолжали ругаться.

Ночью на вторые сутки допроса Куберский показал мне часть протокола Спиридонова [42], в котором тот сообщает о том, как он стал шпионом, а также часть протокола, в котором Спиридонов включает меня в число членов шпионской организации. Затем он показал мне часть протокола Жукова [43], в котором тот сообщает о себе, что он террорист, а затем часть протокола, в котором он указывает на меня как на троцкиста. От обстановки допроса, от криков следователей, а главное ужаса, повеявшего на меня от этих протоколов, меня перекосило, я упал на пол и стал биться в нервном припадке, впервые случившимся со мной в жизни.

Когда я пришёл в себя, я заявил следователям, что это клевета, что эти люди являются для меня случайными людьми, что я не имел с ними ничего общего, что я требую тщательного выяснения этой лжи и причин, по которым они меня оклеветали.

На третий день допроса у меня стала кружиться голова. Я стал засыпать. Для того чтобы я не засыпал, меня по несколько раз в сутки стали водить в уборную и там под краном поливать мою голову водой. Голова стала тяжёлой, мысли стали путаться.
Крики следователей продолжались беспрерывно, в особенности ночью. Эти крики одуряюще действовали на сознание, от них тупела голова. Следователи требовали от меня показаний о моей к[онтр]р[еволюционной] деятельности. Никаких показаний о к[онтр]р[еволюционной] деятельности я дать им не мог, ибо этого рода деятельностью не занимался. Тогда от меня стали требовать, чтобы я рассказал о тех контрреволюционных разговорах, которые вёл со мной Жуков. Я ответил, что Жуков не вёл со мной подобных разговоров, что я требую очной ставки с ним. Я требовал, чтобы на эту очную ставку пришло несколько следователей, чтобы Жуков в их присутствии дал объяснение, на каком основании он указывает на меня как на троцкиста. В очной ставке мне отказали. Стоя на допросе в углу, я стал вспоминать, о чём со мной разговаривал Жуков. Я вспомнил, что в 1932 г., когда я был у Жукова в гостях, он пытался вести со мной какой-то разговор, что я возражал ему, что разговор этот мне не понравился и показался недостойным для коммуниста брюзжанием на тяжесть его материального положения. С трудом вспомнив некоторые фразы из этого разговора, я сообщил о них следователю, что его крайне обрадовало. После этого меня как-то неожиданно ночью повели на очную ставку с Жуковым [44]. Ведя меня по коридору, Куберский сказал мне: "Ну, теперь Жуков вам покажет". Я с удивлением спросил: "А вы откуда знаете?" Куберский ответил: "А мне известно, что он о вас будет говорить". Это показалось мне странным. Протокола очной ставки не вели. На очной ставке дали говорить только Жукову, который облил меня грязью и приписал мне не только то, о чём он сам говорил, но и ряд вещей, о которых я вообще не слышал. Мне не только не дали возможности говорить, когда я с возмущением потребовал слова для изобличения его во лжи, но даже не допустили задать ему вопроса, на каком основании он указывает на меня как на троцкиста, и как только он окончил говорить, меня, буквально, выволокли из комнаты.

Эта очная ставка была для меня настоящим потрясением. Я не ожидал, что то, что произошло, может быть названо очной ставкой, ибо это было сущим издевательством над ней. Я не ожидал, что на очной ставке меня поставят под поток грязи, не дав возможности защититься от него, что очная ставка будет заранее подготовлена.
После очной ставки меня поставили в угол и снова стали терзать и ругать грязнейшими словами. Следователи своими криками буквально вдалбливали в мою уставшую голову, что я троцкист, что я контрреволюционер. От бессонных ночей и непрерывного долбления сознания криками голова болела. Каждый крик причинял ей сильную боль, как будто по черепу ударяли острым предметом. Крики о том, что я троцкист, что я контрреволюционер, начинали действовать как внушение.

О том, что Жуков троцкист, я впервые узнал из показанного мне протокола. Когда я говорил, что я никогда не был ни троцкистом, ни контрреволюционером, что нет поводов, которые могли бы меня толкнуть на путь контрреволюции, следователи начинали на меня кричать, что эти признания ложь, что они не верят моей революционности, тому, что я советский человек, что они поверят в мою честность только тогда, когда я скажу, что я троцкист, что это будет честно, что только это соответствует правде.

Стоя в углу с воспалённой головой я как Кренкебиль из рассказа А. Франса [45] стал думать о том, что, быть может, я в чём-нибудь виноват. Я стал ворошить свою жизнь, встречи с людьми и ничего не мог найти контрреволюционного не только в своих деяниях, речах, но и мыслях.

Я сказал Куберскому, что не трудно ведь собрать данные о том, что я не контрреволюционер, что можно проверить всю мою жизнь. Можно взять изданные мною книги, учебники и просмотреть их. Можно вызвать знающих меня по работе людей и получить от них мою характеристику, а не доверять клевете проходимцев, с которыми я не имел ничего общего. Куберский ответил мне: "Ну, вот ещё, стану я подыскивать оправдывающие вас обстоятельства. Моя задача заключается в противоположном".

Я понял, что при такой установке моих следователей мне вряд ли удастся добиться правды.

Через несколько дней беспрерывного допроса я стал, наконец, засыпать. Для того чтобы я не спал, Куберский заставлял меня ходить по комнате от стены к стене. Двигаясь как нетрезвый по этому расстоянию, я засыпал и просыпался тогда, когда ударялся всем туловищем и лицом в стену или, уходя в сторону, натыкался на стол. Куберский сидел в углу комнаты, смотрел на меня горящими глазами и ждал, когда я, наконец, "расколюсь", когда, наконец, я дам показания о своей контрреволюционной деятельности, а я ходил, шатаясь, по комнате и не знал, о чём говорить. Когда я попросил Куберского отпустить меня в камеру спать, он закричал на меня и сказал, что если я не дам показаний, он будет держать меня на допросе до тех пор, пока я не упаду и не умру у его ног, но и тогда на последнем вздохе он возьмёт от меня показания о моей контрреволюционной деятельности, что если бы ему разрешили выпускать из меня кровь каплю за каплей, то и тогда на последней капле крови, он меня заставит говорить и я дам ему показания. Мне становилось страшно от этих речей.

Однажды, когда я стоял в углу, он подбежал ко мне, схватил меня за голову, и стал трясти, требуя от меня показаний. После этого он сел за стол, не знал, куда спрятать свои глаза и растерянно спрашивал меня: "Что вы на меня смотрите?".
На седьмые сутки допроса со мной стало твориться что-то ужасное. Моментами я переставал владеть речью и мыслью. Помню, что были моменты, когда отвечать на вопросы я уже не мог. Я начинал говорить, а затем моя речь переходила в бред, в нечленораздельное мычание. Потом в моих глазах стали проваливаться части стен, и на меня из провалов набегала тьма. Это было, пожалуй, самое ужасное, что мне пришлось испытать. (Врач, к которому я обратился с вопросом по этому поводу, объяснил это наступившем малокровием мозга). Периодами я становился в полном смысле этого слова ненормальным и полностью обезволенным. В сущности, из этого состояния я почти не выходил. Голова гудела. Казалось, что её охватили тугим железным обручем [46], [47].

Помню, утром после седьмой бессонной ночи, когда я был в таком тяжёлом состоянии, Куберский дал мне вкладную страницу печатного бланка допроса и велел писать заявление. Не отдавая себе отчёта в том, что я буду делать, это был момент какого-то провала сознания, я стал под его диктовку писать заявление в том, что я вводил следствие в заблуждение, в чём я каюсь, что в действительности я троцкист, что завербовал меня в троцкистскую организацию Жуков, что в числе членов троцкистской организации я знаю Жукова, Кошкина [48], Каргера [49], Чернякова [50] и Чуковского [51]. Когда я сказал, что я Чуковского не знаю, Куберский сказал мне, - пишите, что вы знаете о нём как о члене троцкистской организации со слов Жукова. Я написал всё это, не думая о том, какую величайшую подлость я совершаю. Почему я это сделал, я объяснить не могу. Быть может, это мог бы объяснить психопатолог. Когда кончился лист, Куберский велел мне его подписать там, где стояло слово "подпись". Я подписал [52]. Потом он дал мне другой лист бумаги и стал диктовать вредительские планы троцкистской организации. По-видимому, под влиянием этих ужасных планов, которые он стал мне диктовать, ко мне вернулось сознание того, что такое "троцкист", сознание того, что я совершаю. Я отказался продолжить заявление и хотел перечеркнуть свою подпись на первом листке заявления. Куберский неожиданно набросился на меня и вырвал из моих рук этот листок. Когда я потребовал, чтобы он возвратил его мне, Куберский сказал: "Нет, теперь это заявление вы обратно не получите". Я сказал, что напишу протест против подобного рода действий с отказом от заявления. "Можете писать теперь хотя бы сто отказов от заявления", - заявил мне Куберский. Я написал отказ от заявления. Отказ этот, конечно, был уничтожен.
Написав и подписав в безвольном состоянии ложь, я потерял моральные устои, придававшие мне крепость во время следствия, и покатился вниз, превратившись, в сущности, в игрушку в руках следователей.
Это было началом моего падения.

Днём меня стал терзать начальник отделения Занин. Он принёс лист бумаги, на котором был уже написан вопрос и ответ. Ответ содержал в себе якобы моё расширенное признание о себе как о троцкисте. Занин ничего не хотел слышать о написанном мною отказе и требовал, чтобы я подписал ответ. Помню, что я возражал против фразы о том, что я враждебно настроен к советской власти и партии, так как это неверно, что я просил его объяснить мне, что такое "подполье". Я так устал от допроса и криков, что забыл значение слова "подполье" и оно навязчиво ассоциировалось в моём сознании с "подпечком". Я никак в тот момент не мог понять, что такое "троцкистское подполье", "троцкистский подпечек". Занин требовал моей подписи. У меня не было больше сил переносить допрос. Он терзал меня так долго, что я подписался.

Затем началось то, что я назвал бы постыдным сочинительством материалов для протокола. После того как я подписал то, что от меня требовали, я впал в состояние маразма. Мне было всё безразлично. Я соглашался на ложь.
Ночью, после этого мучительного дня, меня заставили подписывать заранее составленный протокол. Протокол был написан карандашом. Куберский переписывал сперва вопрос, затем ответ и заставлял подписываться под ним. Подписывая ответы, я не знал, что следует дальше, не знал, что представляет собой протокол в целом. Ответ, который меня заставил подписать, Занин был также включён в протокол, но за другим вопросом: "Какое отношение вы имеете к троцкистской шпионской организации?" Я протестовал против слова "шпионской"! Я говорил, что достаточно с меня того, что я согласился подписаться под тем, что я троцкист. Куберский убеждал меня, что следствие вправе задать мне любой вопрос. Ответ же, который я раз подписал и должен подписать снова, не содержит в себе признаний о том, что я занимаюсь шпионской деятельностью, что я должен подписаться под ним, поскольку я уже раз под ним подписался. Я подписался. Потом поняв, что здесь всё же кроется какая-то уловка, что зачем я вообще подписываюсь под этой ложью и подлостью, к которой меня принуждают, я отказался подписывать протокол. Это было в восьмую бессонную ночь непрерывного допроса. С утра со свежими силами за меня взялись Занин и Сазонов. Протокол переписывал Занин. Он выразил сожаление по поводу того, что протокол будет написан разными почерками. Потом он махнул рукой и сказал: "сойдёт". Сазонов и Занин терзали меня так долго, что к вечеру, совершенно обессиленный, - последние двое суток меня лишили также пищи, - я подписал всё, что от меня требовали. В конце протокола Занин заставил меня подписать, что я был связан с братом [53]. Сазонов держал графин и тут же в кабинете у Занина поливал мою голову водой, так как я уже ничего не соображал. Так я подписывал последнюю страницу протокола. Когда меня решили отпустить в камеру, я попросил у Занина лист бумаги для того, чтобы написать отказ от протокола. Занин сказал, что он не разрешит мне этого сделать, задержал меня, написал что-то на протоколе и заявил: "Теперь вы подпишите мне это". Там было написано, что протокол написан под мою диктовку. Я подписался и под этой ложью, ибо давно уже не имел сил для того, чтобы сопротивляться. После этого на девятую ночь меня отпустили в камеру спать.

Я никогда в жизни не совершал подлостей. Зачем меня заставили совершить подлость против людей, против себя? Кто дал следователям на это право?

Зачем и кому нужно, чтобы меня представили в качестве врага, чтобы я на единицу увеличил число врагов советской власти и партии, когда я к ним не принадлежал, не мог и не могу принадлежать?

После восьми бессонных ночей я на девятую ночь заснул в камере. Проснувшись и вспомнив происшедшее, вспомнив, как меня втоптали в грязь, как оплевали мою честность, мои лучшие чувства к родине, со мной случился второй нервный припадок, для успокоения которого был вызван врач.

Придя в себя, я потребовал бумаги для того, чтобы написать прокурору, начальнику УНКВД [54] по Лен[инградской] обл[асти] и начальнику отдела о происшедшем допросе, а также категорический отказ от всего написанного и подписанного мною. Бумаги мне не дали и сказали, что заявление я смогу написать в очередной день 1 августа.

Я был раздавлен случившимся. Припадки, случившиеся со мной впервые в жизни, показали мне, что мои нервы оказались слабыми. Они не выдержали издевательств и той психической пытки, которую учинили мне следователи, в результате чего я пал, впервые в жизни совершив подлость против людей и себя. Я винил себя, свою слабость. Я понял, что должен был держаться до конца, до тех пор, пока не умер бы у ног следователя или не дошёл бы до психического срыва, когда меня нужно было бы отправить в психиатрическую больницу, - ибо продолжения допроса я никоим образом не мог бы выдержать, - но не подписывать лжи, не совершать подлости, к которой меня принуждали.
К сожалению, у меня на это не хватило сил.

Наконец, 1 августа я написал на имя начальника отдела заявление с протестом против учинённого надо мною допроса и отказом от подписанного мною протокола и написанного заявления. Начальник отдела меня не вызвал. 10 августа я снова написал на его имя подобное же заявление. Он меня снова не вызвал. Тогда 16 августа через начальника тюрьмы я написал заявление на имя начальника УНКВД по Лен[инградской] обл[асти] Заковского [55]. 20 августа в очередной день, когда пишутся заявления, я снова написал на имя начальника УНКВД по Л[енинградской] о[бласти] заявление с протестом против учинённого допроса и требованием аннулирования протокола и заявления, как ложных документов. После этого ночью, того же числа, меня неожиданно вызвали, посадили в автомобиль, перевели в другую тюрьму на Арсенальную наб[ережную], 5 и посадили в одиночную камеру. Я понял, что после этого перевода я не смогу добиться свидания ни с начальником отдела, ни с начальником УНКВД, что написанные мною заявления, возможно, до них и не дошли, так как в первую очередь все заявления попадают к следователям.

25 августа я объявил голодовку, требуя свидания с начальником УНКВД. Голодовка продолжалась 26 суток. Я не буду описывать перенесённых мучений. 10 суток я ничего не ел, а с 11 суток меня заставили принимать искусственное питание. Свидания с начальником УНКВД мне не дали. 20 сентября, ничего не добившись, я снял голодовку. Снял её случайно. 19 сентября, как обычно, ко мне зашёл врач. Осмотрев меня, он стал на меня кричать, что я гублю себя, что я должен снять голодовку. Я сказал, что умру от голода, но голодовки не сниму. Через несколько часов мне принесли извещение о том, что по разрешению Президиума ВЦИК [56] следствие по моему делу продолжено до 1 октября 1937 г. и предложили на нём расписаться. Это извещение меня взволновало. В течение 26 суток голодовки ко мне никто не приходил - ни следователь, ни прокурор. Я понял, что голодовка не помогла мне добиться правды. Ночью меня перевели в другой корпус. Дежурные, помогавшие мне подняться на вторую галерею, стали уговаривать меня снять голодовку, что она мне не поможет, что как только я сниму голодовку, ко мне придёт начальник тюрьмы и разрешит написать заявление на имя начальника УНКВД. Я послушался их совета и снял голодовку. Начальник тюрьмы не пришёл, но разрешил написать заявление.

Голодовка довела мои нервы и психику до сильнейшего напряжения и истощения. Вряд ли я был вполне нормален. Видя, что сфабрикованные следователями документы приняты за правду, что меня вместе, с людьми, на которых я подписал, через 10 дней предадут суду, я пришёл в отчаяние. Я написал начальнику УНКВД, что не собирался просить его ни об освобождении, ни о льготах, что раз я арестован, я буду спокойно сидеть в одиночке целый год, лишь бы следствие велось объективно! Однако, писал я ему, всякое спокойствие исчезает, когда следователи проявляют в процессе следствия тенденциозность, принуждение и даже злонамеренность. Я описал ему, как происходил допрос, как были получены от меня заявление и протокол, что эти документы ложны, что я не троцкист и ничего общего не имею с троцкизмом, что я ничего не знаю порочащего о тех людях, на которых я подписал, что я совершил подлость.

Вспоминая о разговоре Жукова со мной в 1932 г., я почувствовал себя виновным в том, что не довёл до органов НКВД об этом разговоре [57. Я написал об этом начальнику УНКВД по Л[енинградской] о[бласти]. Я просил его аннулировать ложное заявление и протокол и составить с моих слов новый протокол, который соответствовал бы действительности и от которого на суде я не стал бы отказываться, ибо нельзя же меня предать суду на основании ложных документов, на основании лжи, которую в нормальном состоянии я ни за что не решусь признать. Я надеялся, что в новом протоколе, записываемом с моих слов, меня не заставят подписывать лжи на других людей. Я готов был тогда принять на себя любую вину, предпочитая оклеветать себя, чем других, лишь бы избавиться от совершённой подлости.

На моё заявление, отправленное 25 сентября, ответа не пришло. 1 октября меня не вызвали. Я понял, что следствие продолжается.

14 ноября меня перевели в прежнюю тюрьму на ул. Воинова, 25. Ночью, после 3,5-месячного перерыва меня вызвал Куберский. Он сказал мне, что я напрасно голодал, что если я хотел чего-нибудь добиться, то я должен был написать ему, а не начальнику УНКВД, что до тех пор, пока он ведёт следствие, судьба моей жизни в его руках. Затем он предложил мне подписать некоторые ложные показания. Я заявил ему, что больше лжи не подпишу. Тогда он сказал мне, что меня будут бить. Я ответил: "Бейте, но подписи под ложью вы больше от меня не получите". Тогда он сказал мне, что этой подписью я смогу спасти свою жизнь, иначе меня расстреляют. Я снова ответил, что лжи не подпишу.

14 декабря Куберский вызвал меня и предложил подписать протокол об окончании следствия. Всего дела он мне не показал, ознакомив меня лишь с той частью дела, которая касалась меня лично. Поразил меня подписанный мною протокол, который после 27 июля я впервые в нормальном состоянии читал в целом. Я не узнал того, что подписывал, не верил, что я это подписал. Поразило меня то, что в формулировке того, как я стал троцкистом, указывалось уже, что не Жуков привлёк меня в организацию, как меня заставил подписать на отдельном листке Занин, а что я сам примкнул к ней. Далее в конце протокола я прочитал, какую отвратительную ложь я подписал о брате. Мне известно, что брат мой в 1925 г. принадлежал к зиновьевской оппозиции и в том же году отошёл от неё. Больше мне об оппозиционной деятельности брата ничего не известно. В протоколе же указывается, что брат мой троцкист, что я вёл с ним какие-то разговоры о коллективизации. Должен указать, что брат мой оставил отца, как только тот вторично женился. Я рос один. Когда через много лет я увидел брата, нас разделяли разные интересы. Мы были друг для друга чужими людьми. Мы жили врозь и почти никогда друг друга не видели. Читая протокол, мне было противно от этого подлого и низкого документа, который я подписывал, не понимая, что я подписываю.

Просмотрев копию протокола, оригинала Куберский мне не дал. Я увидел рапорт Сазонова, который Куберский показал мне со словами: "А это как вам нравится?" В рапорте Сазонов сообщает о том, что на допросе я сознался пред ним, что вводил следствие в заблуждение, что я троцкист, что отныне я буду давать искренние показания. Рапорт был скреплён подписью Занина. Не знаю, что сказать по поводу этого "рапорта". Думаю, что более гнусного документа, чем этот, вероятно, создать нельзя. Утверждаю, что Сазонов и Занин нечестные люди, что им как нечестным людям не должно быть места в органах НКВД. Вместе с Куберским они заставили меня написать ложное заявление и подписать ложный протокол. Когда же этих документов оказалось мало для того, чтобы доказать, что я троцкист, - иначе зачем им нужен был бы этот рапорт, - они не остановились перед тем, чтобы создать ложный документ, для того чтобы ввести советское правосудие в заблуждение, для того чтобы показать, что они прекрасно работают и поймали врага.

Протокола Жукова Куберский мне не разрешил прочитать. Должен лишь указать, что протокол показался мне другим, не тем, каким мне показывали его в начале допроса, в июле. Когда я попросил приложить к делу мои заявления на имя начальника отдела от 1 и 10 августа и заявления на имя начальника УНКВД по Л[енинградской] о[бласти] от 16, 20 августа, а также заявление от 25 сентября, Куберский заявил мне, что эти заявления не будут приложены. Я сказал, что в таком случае не подпишу протокола об окончании следствия. Куберский сказал мне: "Не подпишите, не надо. Обойдёмся и без вашей подписи. Между прочим, Жуков расстрелян. Попробуйте, докажите теперь, что вы не троцкист" [58].

После этого меня вывели.

Протокола об окончании следствия я не подписал, ибо не мог и не могу признать проведённого по моему делу следствия следствием. Весь процесс следствия был сведён моими следователями не к выяснению клеветы негодяев, оклеветавших меня из зависти и недружелюбных чувств ко мне, клеветы - приведшей меня в органы НКВД, а к насилию, к принудительному признанию мной клеветы за правду.

Я сделал всё, что было в моих силах для того, чтобы доказать, что подписанные мною документы ложны. Тем не менее, на основании этих ложных документов, я был предан суду.

В первых числах января 1938г. я получил обвинительное заключение. На чём оно основано, мне неизвестно. Оно даже не согласовано с подписанным мною ложным протоколом.

Начинаю с первого предложения обвинения: "Крейнович Юрий Абрамович, 1906 г. рождения, ур[оженец]. г.Невель, Западной области, еврей, гражданин СССР, б/п [59]., исключён из рядов ВЛКСМ [60] за антипартийные высказывания". Последнее утверждение ничего общего не имеет с действительностью. В ряды ВЛКСМ я вступил в январе 1923 г., когда мне не было полных 17 лет. В 1930 г. я действительно был исключён из рядов ВЛКСМ коллективом ВЛКСМ Ленинградского государственного университета. Должен указать, что это исключение было осуществлено при активном содействии Н. Маторина и Н. Беляевой [61] (оказавшихся врагами народа). С Н. Маториным я вёл борьбу в Академии Наук в течение 1930 - 1931 г., в результате которой я вынужден был из Академии уйти. Выступление Н. Беляевой и других лиц из группы Н. Маторина (Ершова [62], Сукоркина [63] и др.) специально пришедших на собрание, когда происходила проверка меня, решили мою судьбу и меня исключили. После исключения я подал заявление в Василеостровский Райком ВЛКСМ. Районная Контрольная Комиссия разобрала моё заявление и восстановила меня в рядах ВЛКСМ.

Должен указать, что, когда Маторин прибыл в Музей, я был председателем производственного совещания. До этого директором был академик Карский [64]. Я с большим трудом добился того, что было налажено правильное хранение вещей отдела Сибири в кладовых музея, где они находились в безобразном состоянии, в особенности мехов, которые поедала моль. Я добился того, что музей стал также политико-просветительным учреждением. При музее был открыт лекционный зал, и научные сотрудники по вечерам читали в нём лекции для рабочих на разные темы. В Музей по вечерам большими массами стали приходить рабочие экскурсии с заводов Васильевского острова. Когда пришёл Маторин, он стал притеснять меня и проводимые мною мероприятия. Он закрыл лекционный зал, уволил старых служителей музея и назначил неведомо откуда взятых новичков. В Музее начались кражи ценных вещей. Когда я поднял по поводу всего этого шум меня вызвали на заседание ячейки ВКП(б) [65] при Музее. Секретарь ячейки Н. Беляева в присутствии Н. Маторина и др[угих] заявила мне, что коллектив ВКП(б) и ячейка не допустят чтобы я вмешивался в дела первого красного директора в Академии Наук. После этого начались мои несчастья. Меня сняли с работы в производственном совещании, исключили из ВЛКСМ и т. д.

Следователям НКВД известно, что в ВЛКСМ я был восстановлен. Им известна моя борьба с Маториным, а также заявление, поданное мною в 1931 г. через бюро к[оллекти]ва ВЛКСМ в бюро к[оллекти]ва ВКП(б) Академии Наук. В этом заявлении я указывал, что Маторин разрушает музей, что вся его деятельность свидетельствует о том, что он остался тем же оппортунистом, каким он был, несмотря на формальное признание линии партии. [66]

Из рядов ВЛКСМ я выбыл в 1934 г. как переросток, получив при этом хорошую характеристику, также известную следователям.

Сообщая об этом, я не могу не выразить недоумения по поводу того, почему понадобилось включить в обвинительное заключение явную ложь об исключении меня из ВЛКСМ за антипартийные высказывания, в то время как мне не предъявляли подобных обвинений, ибо таких высказываний у меня не было и не могло быть, когда в ВЛКСМ я был восстановлен, о чём при желании можно было узнать из соответствующих протоколов.

Далее в обвинительном заключении говорится о том, что я был "в 1928 г. завербован в японскую контрреволюционную шпионско-повстанческую организацию агентом японской разведки, одним из активных участников организации Жуковым (осужден)".

Должен указать, что Жуков меня никуда не вербовал.

С Жуковым и его женой [67] я случайно познакомился в поезде в августе 1928 г. по дороге из ДВК [68] в Ленинград. Из разговоров я узнал, что жена Жукова работает на Северном факультете Ленинградского Восточного Института. С деятельностью этого факультета я был знаком с момента его организации в 1925 г., так как в создании этого факультета деятельное участие принимали мои руководители проф. Л.Я. Штернберг и проф. В.Г. Богораз [69]. Узнав об этом, я завёл с женой Жукова разговор о жизни факультета за прошедшие годы, в течение которых я не был в Ленинграде. Так состоялось знакомство. Жуковы, как я узнал, ехали из Японии.

По прибытии в Ленинград я, как указывалось уже в автобиографии, стал работать аспирантом в Лен[инградском] гос[ударственном] университете и преподавателем гиляцкого языка на Северном факультете Ленинградского Восточного Института.

На северном факультете я продолжал встречаться с женой Жукова. В конце 1928 г. я зашёл к ней на квартиру. Точно также по её приглашению я зашёл к ней на квартиру в начале 1929 г. Там я снова увидел Жукова. Третий и последний раз я был у них на квартире, также по приглашению Жуковой, осенью 1932 г. вскоре после возвращения их из Японии. Больше я никогда у Жуковых не бывал.

Жукову я знал по её долголетней политпросвет работе [70] на Северном факультете Л[енградского ]В[осточного] И[нститута], впоследствии переименованном в Институт Народов Севера [71]. Жукова же за всё это время я видел раз пять, не больше. Встречи с ним меня не интересовали, ибо он был мне антипатичен. Он был для меня посторонним человеком, с которым я не имел ничего общего, не имел даже простой служебной связи. После 1932 г. я Жукова больше не видел. С Жуковой же я иногда встречался вплоть до конца 1936 г. во время работы в Институте Народов Севера.

Указанное обвинение, совершенно очевидно, основывается на ложном заявлении и ложном протоколе, которые следователи путём насилия и обмана заставили меня подписать. В этих подписанных мною бумагах говорится о том, что Жуков привлёк меня в троцкистскую организацию. Ни о какой шпионско-повстанческой организации там нет речи.

Жуков, оклеветавший меня и в протоколе и на очной ставке, нигде ничего не показывал относительно привлечения меня в какую-либо из указанных организаций. На каком же основании он указывает на меня как на троцкиста, остаётся неизвестным, ибо следователи помешали мне это выяснить на очной ставке.

Следует поставить вопрос.

Мог ли бы Жуков привлечь меня в какую-либо контрреволюционную организацию?

В 1928 г. мне было 22 года. Я возвращался с Сахалина в Ленинград с большим опытом практической и научно-исследовательской работы, с большими научными материалами по языку и этнографии гиляков. Я знал, что в Ленинграде меня ждёт аспирантура, куда меня выдвинул мой учитель проф. Л.Я. Штернберг. Я был полон впечатлений и самых радужных надежд на начало самостоятельной научной работы.

Куда, в какую японскую шпионско-повстанческую организацию меня мог бы привлечь какой-то совершенно посторонний мне человек, какой-то Жуков, с которым я познакомился в вагоне.

Потом во имя чего я мог бы пойти в японскую шпионско-повстанческую организацию? Быть может, во имя того, чтобы Япония уничтожила гиляков, изучению которых и заботам о которых я решил посвятить и в сущности посвятил свою жизнь? Ведь если бы Жуков или кто-либо другой попытался привлечь меня в какую-либо контрреволюционную организацию, я немедленно передал бы его в органы НКВД.

Далее в обвинительном заключении говорится о том, что я "впоследствии по контрреволюционной работе был связан с участниками к[онтрреволюционной] организации Спиридоновым, Форштейном [72], Шавровым [73], Кошкиным и др.". Не знаю, на чём основано это обвинение. Если бы следователи хотя бы немного были заинтересованы в выяснении правды, то они бы без всякого труда установили, что я не только не имел со Спиридоновым, Форштейном, Шавровым контрреволюционной связи, но и вообще ничего не имел с ними общего и не мог иметь.

Относительно Спиридонова могу указать, что на его партийной чистке мне пришлось изобличить его во лжи, когда он выступил с клеветническими обвинениями против той части научных работников Научно-Исследовательской Ассоциации Института Народов Севера, которая работала над созданием письменности и учебников для народов севера. Это выступление должно быть занесено в протокол чистки. Следователям оно должно быть известно.

Далее могу указать, что в марте или в апреле 1937 г. Спиридонов выступил уже в газете, издаваемой Ленинградским отделением Главсевморпути [74], с безграмотной и вредной статьёй, в сущности направленной против дела создания письменности для народов севера и лиц, работающих над этим делом. Вместе с другими лицами, избранными на собрании для составления ответа против этой статьи, я участвовал в составлении этого ответа, который подписал новый директор Института Народов Севера О.И. Минеев [75]. Этот ответ опубликован в газете [76]. Я требовал передачи этого дела в Комиссию Партийного Контроля по Лен[инградской] oбласти, где была бы разобрана и соответствующим образом квалифицирована клевета этого негодяя. Вероятно, и это известно следователям.

Единственный человек, из числа указанных в обвинении, с которым я был связан по службе, это Я.П. Кошкин - бывший директор Института Народов Севера. Однако о его контрреволюционной деятельности мне ничего не известно.

Далее в обвинении указывается, что я "как участник контрреволюционной организации на протяжении ряда лет проводил контрреволюционную пропаганду против политики партии по вопросам социалистического строительства на севере, агитировал за необходимость отделения от СССР ДВК и Якутии и присоединения их к Японии". Об абсурдности этого обвинения как-то неудобно говорить. Потом, когда, на протяжении каких лет я проводил эту пропаганду? Где и среди кого я её проводил? Когда и кому я говорил что-либо подобное тому, о чём говорится в обвинении? Всё это для меня загадка. Нигде, никогда и никому я этого не говорил и не мог сказать. Ничего подобного я не подписывал и в ложном протоколе.

Я лучше многих знаю, к какому ужасному обнищанию привела Япония национальное население Сахалина за несколько лет хозяйничания на этом острове. Я, кажется, писал об этом в своей первой маленькой статье "Расселение туземного населения о[стро]ва Сахалина", вышедшей из печати в 1928 или 1929 г. Мне известно, как истребила Япония айнов - аборигенов Курильских островов, южной части Сахалина, о[стро]ва Иессо [77], как она подавила их национальную культуру, что она сделала в Корее. Мне как еврею, в детстве испытавшему на себе тяжесть национального угнетения, ненавистна всякая мысль о национальном угнетении.

Во имя чего я мог бы пойти в контрреволюционную организацию, во имя чего я мог бы агитировать, чтобы ДВК и Якутия отошли к Японии? Быть может, во имя того, чтобы малые народы севера и якуты, чтобы все эти представители древнейших культур Азии были уничтожены японским империализмом, чтобы они повторили судьбу айнов, Кореи, Китая? Чтобы они подверглись такой же ужасной или ещё более ужасной судьбе, чем евреи при царизме?

Ведь надо иметь какое-то чувство реальности при составлении обвинения.

Что касается обвинения меня в том, что я агитировал против политики партии на севере, то это также абсурд.

Я хорошо знаю историю народов севера и политику царизма, сводившуюся к их национальному угнетению и истреблению. Достаточно напомнить деятельность Русско-Американской Торговой Компании [78]. С другой стороны мне известно, как свободно вздохнули трудящиеся представители народов севера после Октябрьской Революции. Я видел рост этих народов, видел, как они организовывали свои органы советской власти, как они впервые устраивали в своих селениях бани, школы, ликтпункты [79], как они тянулись к грамоте, к гигиене, как на пункты ликбеза [80] робко приходили учиться одиночки-женщины. Я знаю новое поколение молодёжи из среды этих народов, выросшее в советское время. Среди них имеется немало педагогов, председателей колхозов и сельсоветов, талантливых поэтов, художников, скульпторов. Я хотел издать к 20-летию Октябрьской Революции автобиографию одного юкагирского батрака Әvәŋә (Эвэнгэ). В этой автобиографии рассказывается об ужасной жизни батрака на севере, о приходе Октябрьской Революции, о борьбе этого батрака с кулаками, о том, как он стал председателем Райсовета [81], а затем кандидатом ВКП(б), о том, как в 1935 г. он решил поехать учиться. Эта автобиография представляет, по-моему, один из замечательных документов нашего времени. Я записал её от Әvәŋә - человека, не знающего русского языка, по-юкагирски. С художественным переводом этой автобиографии я хотел ознакомить советских читателей ко дню 20-летия Октябрьской Революции.

Неужели это и есть агитация против политики партии? Другой агитации я проводить не мог. Я проводил её в своих учебниках и букварях, агитируя за дело советской власти, за дело коммунистической партии, за дело рабочего класса, ибо это и только это есть содержание моего существа, моих чувств и мыслей.

Неужели так безнаказанно можно обвинять человека во всём, чём угодно, не сообразуясь с фактами, лишь бы его обвинить, неужели так можно плевать на него, как меня оплевали на следствии и в обвинении?

7 января 1938 г. меня взяли на суд. Судил меня Военный Трибунал Ленинградского Военного Округа, в составе: Председателя суда диввоенюриста Мазюка [82], членов: Зендина [83] и ст[аршего] политрука Филь [84] при секретаре военном юристе Рождественском [85]. На суд вызывали поодиночке. Таким образом, придя на суд, я не знал, о чём говорили шестеро подсудимых, вызванных и опрошенных до моего прихода.

Председатель суда задал мне ряд вопросов, а затем спросил: "Признаёте ли себя виновным?". Я ответил: "Нет. В предъявленном мне обвинении, в преступлениях предусмотренных ст[атьей] 58 п[унктами] 6-10-11, я себя виновным не признаю". Затем я попросил слово, для того чтобы сообщить суду, какую вину я за собой признаю. Мне дали слово. Я сказал: "В 1932 г., когда я был у Жуковых, Жуков пытался вести со мной разговор на темы, которые в настоящее время я назвал бы антисоветскими. Он говорил о тяжести своего материального положения, о тяжести материального положения рабочих в СССР. Высказывал предположение о том, что жизнь народов севера в советское время, вероятно, тоже ухудшилась, что они, вероятно, вымирают. Я ответил ему, что не согласен с ним, что у него нет оснований говорить об ухудшении положения народов севера и их вымирании, что это не соответствует действительности. Разговор этот мне не понравился и показался постыдным для коммуниста. Я не придал этому разговору значения и поэтому не счёл нужным доводить о нём до сведения партийных органов или органов НКВД, что в настоящее время осознаю за собой как вину. С Жуковым после 1932 г. я не встречался. Что касается написанного моей рукой заявления, в котором я сообщаю, что Жуков привлёк меня в троцкистскую организацию, то я заявляю, что это ложь, которую я написал под физическим и психическим насилием со стороны следователей. Я несколько раз отказывался от заявления и протокола, находящихся в моём судебном деле, в ряде заявлений, которые следователи отказались приложить к нему. Я снова категорически отказываюсь от заявления и протокола, находящихся в моём судебном деле, ибо эти документы ложны".

После этого председатель суда спросил меня: "Спиридонов со слов Лукса [86] указывает на Вас как на члена шпионской организации. Вы подтверждаете это?". Я ответил: "Нет, не подтверждаю. Если Спиридонову известно, что я член контрреволюционной организации, то, вероятно, ему известна и моя контрреволюционная деятельность. Я прошу суд спросить у него, что ему известно обо мне как о члене контрреволюционной организации и о моей контрреволюционной деятельности.

Председатель суда спросил Спиридонова: "Откуда вам известно о том, что Крейнович является членом контрреволюционной организации?". Спиридонов ответил: "Мне это известно со слов покойного Лукса". Далее председатель суда спросил Спиридонова: "Что вам известно о контрреволюционной деятельности Крейновича?". Спиридонов ответил: "Мне о контрреволюционной деятельности Крейновича ничего не известно". Потом председатель суда спросил Спиридонова: "Были ли вы связаны с Крейновичем по своей контрреволюционной деятельности?". Спиридонов ответил: "Нет, я с Крейновичем не был связан".

Таким образом, на суде Спиридонов, чья клевета послужила причиной моего ареста, должен был ответить на заданные ему вопросы, что о моей контрреволюционной деятельности он ничего не знает, что со мной он не был связан, нехотя доказывая этим самым ложность предъявленного мне обвинения. Что касается кивков на покойника, то для тончайшего подлеца, каким, бесспорно, является Спиридонов, последнее явилось самым удобным способом для клеветы. Как доказать, что покойник ему этого не говорил? Как вызвать покойника с того света в качестве свидетеля?

Я сказал судьям, что Лукс меня не привлекал в контрреволюционную организацию, что Лукса как контрреволюционера я не знаю, что я сожалею о том, что Лукса нет в живых, тогда можно было бы изобличить клевету Спиридонова.

После этого председатель суда разрешил мне сесть. Я попросил разрешить мне передать суду заявление, которое я написал в камере на имя Военного Трибунала Л[енинградского] В[оенного] О[круга] и просил приложить его к делу. Председатель суда разрешил мне через находившегося подле меня красноармейца передать заявление.

Помню начало своего заявления.

"Я никогда не был троцкистом и никогда не принадлежал ни к троцкистским, ни к иным контрреволюционным организациям. Революция не отняла у меня ни имущества, ни прав, которыми я до неё не обладал. Рабочий класс, совершивший под руководством партии Октябрьскую революцию, впервые дал мне человеческие права, и этим самым он дал мне всё. Я понял это ещё ребёнком, когда получил возможность учиться. Нет таких причин, не таких сил, которые могли бы меня толкнуть на путь контрреволюции и сделать из меня контрреволюционера".

Я не помню дальнейшего текста.

Я надеюсь, что хотя бы это заявление приложено к моему делу. Больше меня в этот день не спрашивали.

Через несколько дней после суда я узнал, что в этот же день, 7 января, до моего прихода на суд председатель суда спросил Сукоркина, что он может сказать обо мне. Сукоркин будто бы сказал, что у меня были разногласия с партией по вопросу о коллективизации.

Какие разногласия? Откуда это ему известно? Ведь это чистейшая ложь и клевета. Ведь с этим негодяем, точно также как и со Спиридоновым, я не только не считал возможным разговаривать, но даже не считал возможным подать ему руку, поздороваться с ним. Потом, что это за игра в прятки? Почему такие вопросы о подсудимом задаются в его отсутствии?
Узнав об этом и встретив в Пересыльной тюрьме Сукоркина, я вынужден был подойти к нему и спросить его, на каком основании он говорил на суде обо мне ложь. Сукоркин смутился, стал извиняться предо мной и сообщил, что подобные показания обо мне ему предложили дать следователи. Говорил ли он правду или лгал снова, мне не известно.

На следующий день, 8 января, мне в числе других подсудимых дали слово для дополнений, если они у меня имеются. Я высказал ряд замечаний по поводу обвинительного заключения. Затем я попросил приложить к моему судебному делу мои заявления от 1 и 10 августа на имя начальника отдела и заявления от 16 и 20 августа, а также от 25 сентября на имя начальника УНКВД по Л[енинградской]о[бласти].

Потом председатель суда спросил меня: "Вчера вы подали заявление, находящееся в противоречии с заявлением написанным на следствии. Какому же из этих заявлений верить?". Я ответил: "Я категорически отказываюсь от подписанных мною на следствии ложного заявления и ложного протокола и подтверждаю своё вчерашнее заявление, написанное мною из камеры. Я отрицаю их потому, что я не троцкист, не контрреволюционер. Почему следователи не пожелали выяснить этого на следствии, почему они боялись дать мне возможность поставить Жукову вопрос, на каком основании он указывает на меня как на троцкиста и изобличить его как клеветника? Вместо этого следователи насилием заставили меня подписаться под этой клеветой. Я могу отвечать за действия, совершаемые мною в нормальном, а не в ненормальном состоянии. Я категорически отказываюсь от подписанной мною лжи". Далее председатель суда спросил меня: "В прежнем заявлении и протоколе вы указываете на других людей. Что вы скажете по этому поводу?". Я ответил: "Это низость и подлость, которую я подписал в ненормальном состоянии под давлением следователей". Председатель суда ещё раз спросил: "Вы настаиваете на отрицании прежнего заявления?". Я ответил: "Я категорически отрицаю его".

Потом мне дали последнее слово. В этом слове я сказал следующее: "Когда произошла революция, мне было 11 лет. Ещё будучи ребёнком я понял, что она принесла мне, как еврею, освобождение, что этим я обязан рабочему классу и партии. Если бы не революция, я должен был бы влачить такую же жалкую жизнь, какую влачил мой отец. Моё развитие как человека происходило в условиях советской действительности. Как человек и как учёный я всем обязан советской власти. Нет причин, которые могли бы меня толкнуть на путь борьбы с партией, советской властью, с делом рабочего класса. Я сам всегда дрался с людьми, которых считал врагами партии, врагами дела рабочего класса, как, например с Маториным. Единственная моя ошибка в жизни состоит в том, что я не почуял в Жукове врага. Я прошу суд внимательно разобрать моё дело и освободить меня от позорного обвинения в шпионаже. Я не шпион, не троцкист, не контрреволюционер".

Ночью был вынесен приговор. Пятерых из подсудимых Пересвет-Салтана [87], Спиридонова, Кошкина, Форштейна и Блока [88] приговорили к расстрелу. Меня за то, что я был осведомлён о существовании контрреволюционной организации приговорили по ст. 58 п.п. 10-11 к 10 годам тюремного заключения с поражением в правах на 5 лет.

Должен сказать, что приговор суда кажется мне странным. Если обвинительное заключение не увязано с подписанным мною протоколом, то приговор суда оказался не увязанным с обвинительным заключением. По обвинительному заключению я оказываюсь вовлечённым в организацию Жуковым, а по приговору я оказываюсь осведомлённым о контрреволюционной деятельности лиц, причастность которых к Жукову на суде ничем не была даже отмечена. Кстати, из числа подсудимых, представших вместе со мной перед судом, Пересвет-Салтана, Блока и Иванова [89] я совершенно не знал и до суда не имел о них никакого представления. Со Спиридоновым, Форштейном, Шавровым и Сукоркиным я не имел ничего общего. Единственный человек из числа подсудимых, которого я знал, был Кошкин, но о его контрреволюционной деятельности мне ничего не известно.

Будучи убит приговором суда и обессилен всем пережитым за это время, я не написал кассации. Я не знал, о чём писать, о чём просить.

В настоящее время, когда мои нервы несколько успокоились и немного восстановились силы после перенесённой голодовки, я не могу не спросить. Что случилось? Почему я в тюрьме? Неужели так трудно найти правду и изобличить клевету? Ведь я не занимался и не мог заниматься контрреволюционной деятельностью против партии и правительства.

Спиридонов в протоколе указывает на меня как на члена шпионской организации. Когда же на суде ему в лоб был поставлен об этом вопрос, он ничего не мог сказать, ибо ему нечего сказать и стал аппелировать к покойнику. Но ведь аппеляция к покойнику не аргумент, не доказательство. Ведь эта аппеляция к покойнику лучше всего доказывает, что это клевета. Я указывал уже, что Спиридонов неоднократно выступал против дела создания письменности для народов севера и небольшой группы, единственных в СССР специалистов, работавших над этим делом, в частности, против меня. Всеми средствами он пытался дискредитировать меня и других лиц, по-видимому, с тем, чтобы отстранить от дела создания письменности. Однако, из его дискредитации ничего не выходило. Я работал над учебниками, которые печатались и шли к гилякам. В 1937 г. Спиридонов несколько раз выступал со своими клеветническими обвинениями. О его выступлении в марте-апреле 1937 г. в газете я уже писал выше. Это выступление ему также не помогло. В мае 1937 г. его арестовали, и тут происходит невероятная вещь, меня, как я впоследствии узнал в НКВД, арестуют по указанию этого негодяя. Он нашёл, наконец, средство, как меня устранить, он оклеветал меня, ввёл органы НКВД в заблуждение и дал повод для моего ареста. В своих интересах, чтобы приостановилось изучение гиляцкого языка, чтобы прекратилось продвижение учебников и грамоты к гилякам? Это не в интересах моей родины. Так действовать, как действовал Спиридонов, мог только враг.

Кроме указания Спиридонова на меня имеется ещё указание Жукова. Жуков указывает на меня как на троцкиста. Я убеждён, что мои следователи прекрасно знают, что я не троцкист. Почему они не дали мне возможности прямо в лоб задать Жукову вопрос, на каком основании он указывает на меня как на троцкиста? Очевидно, они боялись, что этим вопросом я разрушу эту клевету, в сохранении которой они почему-то оказались заинтересованными.
Что касается заявления и протокола, подписанных мною, то всё, что там написано, кроме того, что я сказал на суде, есть ложь.

На суде я признал себя виновным в недонесении на разговор Жукова со мной в 1932 г. Я не разглядел за этим разговором в Жукове врага. Его слова показались мне постыдным и противным брюзжанием. Я понимаю, что допустил ошибку. Неужели за эту ошибку погибнет моя научная работа, моя жизнь?

Мне кажется, что тот небольшой отрезок сознательной жизни, который я прожил, показывает, что я прожил его небесполезно для своей страны, показывает, что я не был и не мог быть врагом моей родины.

Моя научная работа не была оторвана от жизни. Я видел впереди себя великое будущее моей родины, великой семьи трудящихся, в состав которой равноправными членами вошли все большие и малые народы, в том числе и народы севера. Я часто думал о том времени, когда и из этих в недавнем прошлом угнетённых народов появятся гениальные учёные, скульпторы, поэты, врачи, инженеры. Я знаю, что это время недалеко, что каждый грамотный человек из среды народов севера знаменует собой движение вперёд по этому пути. Поскольку мне позволяли мои знания и силы, я работал во имя этой великой цели.

В области науки моей целью было всестороннее и глубокое изучение языков и быта народов севера.

В плане изучения истории человеческой культуры, в особенности древнейших её ступеней, изучение народов севера СССР имеет большое значение. На пережиточных формах современного быта этих народов можно ещё изучать древнейшие стадии хозяйства, общества, права и религии. К сожалению, когда у нас издаются книги и учебники по истории первобытной культуры, мы привлекаем данные из быта народов Австралии, Африки, Америки и ни слова не говорим о древнейших народах нашей страны, ибо они мало изучены.

Когда появилось сообщение Л. Я. Штернберга о гиляках, оно сразу же стало известным Ф. Энгельсу, так как изучение древнейших форм хозяйства и общества занимало в выработке взглядов основателей марксизма видное место. Наука всегда интересовалась и будет интересоваться жизнью этих древнейших народов. К сожалению, в области их изучения сделано ещё очень мало или вернее ничего ещё не сделано. Находясь в заключении, я оторван от этой работы. Между тем со смертью каждого старика из среды народов севера навсегда уходят ценнейшие страницы из истории этих народов, страницы, которых никогда нельзя будет восстановить.

В устье Енисея живут кеты, таинственный народ численностью в 1200 чел. В прошлом столетии вымерли родственные им племена коттов, аринов и асанов. Изучением этого народа занимался один из крупнейших лингвистов прошлого столетия Кастрен [90]. После смерти Кастрена академик Шифнер [91] издал его грамматику кетского языка. Объяснить структуру сложнейшего кетского языка Кастрен не смог. После Кастрена изучением кетского языка занимались западноевропейские учёные, но и они ничего существенного не сделали в этой области. Я думал о том, чтобы уехать на несколько лет на крайний север к кетам с тем, чтобы попытаться раскрыть структуру их языка, изучить их быт и тем помочь раскрытию истории этого народа.

К сожалению, когда я вырос как работник науки, когда я почувствовал себя способным взяться за это трудное дело, я клеветниками и завистниками был посажен в тюрьму.

Гражданин прокурор, я прошу Вас вернуть меня к науке, я прошу Вас о своей реабилитации.

Е. Крейнович
5 августа 1938 г.
Ленинград

Тюрьма № 1
Корпус № 2
Камера № 912


СОКМ КП 6473-4

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1]. Жалоба адресована Прокурору СССР А. Я. Вышинскому. Вышинский Андрей Януарьевич (10 декабря 1883, Одесса - 22 ноября 1954, Нью-Йорк, США) - советский государственный и партийный деятель, литератор, педагог, юрист, дипломат. Член партии с 1903 г., член ЦК ВКП(б) с 1939 г. В 1925 - 1931 гг. на педагогической и организационной работе в системе Народного Комиссариата просвещения РСФСР, в 1931 - 1939 гг. - в органах юстиции, в том числе в 1935 - 1939 гг. - Прокурор СССР. Автор "трудов", оправдывавших репрессии в стране. 28 января 1939 г. избран действительным членом АН СССР. В 1939 - 1954 гг. занимал различные посты в Совете Народных Комиссаров СССР, в т.ч. в 1949 - 1953гг. - министр иностранных дел СССР. О нем см.: Вышинский А.Я. // Большая советская энциклопедия. М., 1971. Т. 5. Стб. 1709.
[2]. з/к - заключенный.
[3]. В настоящее время следственное дело о заключенном Е. А. Крейновиче хранится в Архиве Управления Федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области под номером П-15045.
[4]. Губфинотдел - Губернский финансовый отдел.
[5]. Штернберг Лев (Хаим Лейба) Яковлевич (4 мая 1861, Житомир - 14 августа 1927, Ленинград) - российский советский этнограф. В 1872 - 1881 гг. учился в Житомире в хедере и классической гимназии, в 1881 - 1882 гг. - студент естественного отделения физико-математического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета, был исключен из университета за участие в студенческих беспорядках; в 1882 - 1883 гг. в ссылке в Житомире. В 1883 - 1886 гг. студент юридического факультета Императорского Новороссийского университета в Одессе. В 1886 - 1888 гг. под арестом за участие в деятельности нелегальной организации "Народная воля"; в 1888 - 1896 гг. в ссылке на о-ве Сахалин, где занялся изучением языка и этнографии гиляков. В 1901 - 1927 гг. работал в Музее антропологии и этнографии Академии наук. В 1903 - 1907 гг. один из секретарей Русского Комитета по изучению Средней и Восточной Азии; с 1904 г. член Антропологического Общества при Императорском Санкт-Петербургском университете, с 1907 г. - член Императорского Русского Географического Общества. В 1918 - 1925 гг. председатель Этнографического отделения Географического Института; в 1925 - 1927 гг. - профессор и председатель этнографического отделения географического факультета Ленинградского государственного университета, один из основателей ленинградской этнографической школы. С 1924 г. член-корреспондент Академии наук. С 1925 г. член Комитета Севера; член Тихоокеанской Комиссии АН СССР. Участник ряда международных конгрессов. Автор монографий по этнографии, фольклору и языку нивхов и других народов Приамурья и Сахалина. Принимал активное участие в деятельности Еврейского Историко-этнографического общества (с 1923 г. - председатель), редактор журнала "Еврейская старина". В 1926 - 1927 гг. член редколлегии журнала "Этнография". О Л. Я. Штернберге см.: Лев Яковлевич Штернберг. Некролог // Этнография. 1927. № 2. С. 263 - 266; Богораз В. Г. Л. Я. Штернберг как человек и ученый // Там же. С. 269 - 282; Ратнер - Штернберг С. А. 1) Лев Яковлевич Штернберг и Музей антропологии и этнографии Академии наук (По личным воспоминаниям, литературным и архивным данным) // Сборник Музея антропологии и этнографии, Л., 1928. Т. 7. С. 31 - 70; 2) Л. Я. Штернберг и Ленинградская этнографическая школа 1904 - 1927 гг. (По личным воспоминания и архивным данным) // Советская этнография. 1935. № 2. С. 134 - 154; Гаген-Торн Н. И. Лев Яковлевич Штернберг. М., 1975; Сирина А. А., Роон Т. П. Лев Яковлевич Штернберг у истоков советской этнографии // Выдающиеся советские этнологи и антропологи ХХ века. М., 2004. С. 49 - 94.
[6]. Энгельс Фридрих (28 ноября 1820 - 5 августа 1895) - один из создателей теории научного коммунизма, друг и соратник К. Маркса. Автор ряда фундаментальных работ по философии и истории, в том числе в соавторстве с К. Марксом, участвовал в руководстве I-ым Интернационалом, в кампании в защиту Парижской Коммуны и т.д. Особый интерес Ф.Энгельс проявлял к изучению первобытной истории, автор работы "Происхождение семьи, частной собственности и государства" (1884), был широко знаком с литературой по этой проблеме. О нем см.: Энгельс Фридрих // Большая советская энциклопедия. М., 1978. Т. 30. Стб 175 -178.
[7]. 14 октября 1892 г. в газете "Русские ведомости", № 284 был опубликован отчет Л. Я. Штернберга о результатах изучения им в условиях ссылки на острове Сахалин быта и общественного устройства гиляков (нивхов), в частности, им описан случай группового брака, который, как он считал, он наблюдал у изучаемого им этноса. "Русские ведомости" - общественно-политическая российская газета, издавалась в Москве с 1863 по 1918 гг. с разной периодичностью, орган либеральных помещиков и буржуазии. Очевидно, Ф. Энгельс в какой-то мере знакомился с материалами, печатавшимися на страницах этой газеты. Прочитав отчет Л. Я. Штернберга, он почти полностью, с незначительными отступлениями от оригинала, воспроизвел его в своей статье "Вновь открытый пример группового брака" в переводе на немецкий язык в журнале "Die Neue Zeit", Bd. 1, № 12, 1892 - 1893 (Статья написана в конце ноября - 4 декабря 1892 г.). См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, изд. Второе. М., 1962. Т. 22. С. 364 - 367, 652.
[8]. Маркс Карл (5 мая 1818 - 14 марта 1883) - основоположник теории научного коммунизма, друг и соратник Ф. Энгельса. После окончания в 1835 г. гимназии учился в Боннском и Берлинском университетах. Автор ряда фундаментальных трудов по политической экономии и философии, вместе с Ф. Энгельсом написал "Манифест коммунистической партии" (1848), организатор и руководитель I-го Интернационала (1864 - 1876). Интересовался также историей первобытного и раннеклассового общества. О нем см.: Маркс Карл // Большая советская энциклопедия. М., 1974. Т. 15. Стб. 584 - 590.
[9]. Революционный Комитет.
[10]. Ленинградский государственный университет - первоначально Императорский Санкт-Петербургский университет, ныне Санкт-Петербургский государственный университет был учрежден Указом Петра I 28 января 1724 г. одновременно с Академией наук. В разное время университет имел различные названия: в 1724 - 1914 гг. - Императорский Санкт-Петербургский университет; в 1914 - 1917 гг. - Императорский Петроградский университет; в 1917 - 1924 гг. Петроградский государственный университет; в 1924 - 1991 гг. - Ленинградский государственный университет; с 1991 г. по настоящее время Санкт-Петербургский государственный университет. 18 декабря 1991 г. Указом Президента Российской Федерации "Об особо ценных объектах национального наследия России" Санкт-Петербургский университет отнесен к особо ценным объектам культурного наследия России. Об университете см.: Санкт-Петербургский государственный университет. 275 лет. Летопись 1724 - 1999. СПб., 1999.
[11]. Ленинградский Восточный Институт - первоначально Центральный (с 18 августа 1922 г. Петроградский) институт живых восточных языков был учрежден в Петрограде 20 октября 1920 г., находился в общем ведении Народных комиссариатов просвещения, по делам национальностей и иностранных дел. Перед Институтом была поставлена задача готовить работников для практической деятельности на Востоке и в связи с Востоком, а также научных работников для востоковедных вузов и академических учреждений. Открытое в 1925 г. при Ленинградском государственном университете северное отделение в 1926 - 1927 академическом году было передано в Восточный институт на правах рабочего факультета для представителей северных и восточных народностей СССР; в нем также обучались монгольские и тибетские студенты. 4 июня 1927 г. Институт был переименован в Ленинградский Восточный Институт им. А. С. Енукидзе. Северный факультет просуществовал в составе Ленинградского Восточного Института три года. Восточный Институт был закрыт после многочисленных арестов преподавателей и студентов в 1938 г. Об Институте см.: Кононов А. Н., Иориш И. И. Ленинградский Восточный Институт. Страница истории советского востоковедения. М., "Наука", 1977.
[12]. Музей антропологии и этнографии (МАЭ) Императорской Академии наук учрежден 10 ноября 1879 г. на базе коллекций Анатомического и Этнографического музеев Императорской Академии наук, образованных в начале 1830-х гг. на основе собраний Петровской Кунсткамеры. Открыт для посетителей 23 сентября 1889 г. С 1903 г. носит имя Петра Великого. В 1933 г. в результате слияния МАЭ и Института по изучению народов СССР (до 1930 г. бывшей Комиссии по изучению племенного состава населения России) был создан Институт антропологии и этнографии (с 1937 г. - Институт этнографии) АН СССР, в котором МАЭ сохранялся как его подразделение. В 1943 г. центр Института был переведен из Ленинграда в Москву. В 1947 г. Институту было присвоено имя выдающегося ученого и путешественника Н.Н. Миклухо-Маклая. Указом Президента Российской Федерации от 18 декабря 1991 г. МАЭ отнесен к особо ценным объектам национального наследия России. С 14 апреля 1992 г. как самостоятельные научные учреждения в системе РАН существуют в Москве Институт этнологии и антропологии имени Н.Н. Миклухо-Маклая, в Санкт-Петербурге - Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера). МАЭ располагает богатейшими этнографическими, антропологическими и археологическими коллекциями. С 1900 г. издается "Сборник МАЭ". С МАЭ в разные годы связана деятельность Л. И. Шренка, В. В. Радлова, В. В. Бартольда, Е. Ф. Карского, Л. Я. Штернберга, В. Г. Богораза, Н. М. Маторина, Д. К. Зеленина, Д. А. Ольдерогге, Н. А. Кислякова, Л. П. Потапова и других ученых. О МАЭ см.: Станюкович Т. В. Этнографическая наука и музеи (По материалам этнографических музеев Академии наук). Л., "Наука", 1978.
[13]. Маторин Николай Михайлович (17 августа 1898 г., с. Первитино Тверской губ. - 11 октября 1936 г., г. Ленинград) - этнограф, фольклорист, организатор науки, общественный деятель. В 1917 - 1919 гг. - студент историко-филологического факультета Петроградского университета; в 1920 - 1928 гг. на партийной и общественной работе в Петрограде, Пскове и Казани. С 1928 г. доцент, а затем профессор Ленинградского государственного университета, читал курсы по этнографии и религиеведению. С июля 1930 г. председатель Ленинградского областного и член Всесоюзного Советов воинствующих безбожников. В 1930 - 1933 гг. заместитель директора Института по изучению народов СССР и директор Музея антропологии и этнографии АН СССР. С 15 февраля по 31 декабря 1933 г. - первый директор Института антропологии и этнографии АН СССР, с 1934 г. заведующий этнографической секцией Института. В 1931 - 1933 гг. - ответственный редактор и в 1934 г. - член редколлегии журнала "Советская этнография". Вел большую научно-исследовательскую, научно-организационную и экспедиционную работу. Автор монографий "Религии у народов Волжско-Камского края прежде и теперь. Язычество. Ислам. Православие. Сектанство". М., 1929; "Женское божество в православном культе. Пятница-Богородица: очерк по сравнительной мифологии". М., 1931. 29 декабря 1934 г. исключен из ВКП(б) как "активный оппозионер в прошлом, не порвавший идейных связей с контрреволюционной зиновьевской оппозицией в последние годы". В ночь на 3 января 1935 г. арестован, 13 февраля осужден на 5 лет исправительно-трудовых лагерей и этапирован в совхоз "Малек" под Ташкентом для отбывки срока наказания. В лагере имел возможность заниматься научной работой, встречаться с семьей. В феврале 1936 г. был переведен в Ленинградскую тюрьму. 11 октября 1936 г. Военной коллегией Верховного Суда СССР как "активный член контрреволюционной троцкистко-зиновьевской террористической организации, осуществившей убийство С. М. Кирова" был приговорен к высшей мере наказания, расстрелян сразу после оглашения приговора. Реабилитирован в 1958 г. О нем см.: Решетов А. М. Трагедия личности: Николай Иванович Маторин // Репрессированные этнографы. М., 2003. Вып. 2. С. 147 - 192.
[14]. Cuz-dif/ Leningrad, 1932 (Новое слово. Букварь нивхского языка [на амурском диалекте]. Л., 1932).
[15]. Juru-bith∂. Nuhi-cast. Leningrad, 1933. (Книга для чтения. Часть первая. Л., 1933); Juru-bith∂. Nuhi-cast-herq-pi-cast. Moskva-Leningrad, 1934 (Книга для чтения. Часть вторая. М.; Л., 1934).
[16]. Arifmetica. Leningrad, 1933 (Арифметика, часть I. Учебник на нивхском языке. Л., 1933); Arifmetica. Leningrad, 1934 (Арифметика, часть II. Учебник на нивхском языке. Л., 1934).
[17]. Nivh- bith∂. Ucpedgiz. Moskva-Leningrad, 1936 (Букварь нивхского языка "Новая грамота". М.; Л., 1936).
[18]. Букварь нивхского языка на русском языке не был опубликован.
[19]. Крейнович Ю. А. Гиляцкие числительные. Л., 1932.
[20]. Крейнович Ю. А. Расселение туземного населения острова Сахалина. Правильное название: Расселение туземного населения в советской части острова Сахалин // Дальневосточное статистическое обозрение. 1928. № 12. С. 1 - 5.
[21]. Крейнович Ю. А. Космогонические представления гиляков острова Сахалина. Правильное название: Очерк космогонических представлений о[стро]ва Сахалина // Этнография. 1929. № 1. С. 78 - 102.
[22]. Крейнович Ю. А. Рождение и смерть человека по воззрениям гиляков // Этнография. 1930. № 1 - 2. С. 89 - 113.
[23]. Крейнович Ю. А. Собаководство гиляков и его отражение в религиозной идеологии // Этнография. 1930. № 4. С. 29 - 54.
[24]. Крейнович Ю. А. Морской промысел гиляков деревни Куль // Советская этнография. 1934. № 5. С. 78 - 96.
[25]. Крейнович Ю. А. Промысел дельфина в дер[евне] Пуир. Правильное название: Охота на белуху у гиляков деревни Пуир // Советская этнография. 1935. № 2. С. 108 - 115.
[26]. Крейнович Ю. А. Право собственности на промысловые угодья и пережитки группового брака у гиляков (опубликовано в сборнике, изданном в Ак[адемии наук в честь Ф. Энгельса). Правильное название: Пережитки родовой собственности и группового брака у гиляков // Вопросы истории доклассового общества. Сборник статей к пятидесятилетию книги Фр. Энгельса "Происхождение семьи, частной собственности и государства" / Труды Института этнографии. М.-Л., 1936. Т. 4. С. 711 - 754 с илл.
[27]. Крейнович Ю. А. Медвежий праздник гиляков дер[евни] Ванргикво. Работы под таким названием нет в списке работ автора, нет её названия и в примечаниях к другим его статьям, посвященных медвежьему празднику у нивхов. См.: Крейнович Е. А. Медвежий праздник у нивхов // Древняя Сибирь. Вып. 4. Бронзовый и железный век Сибири. Новосибирск, 1974. С. 339 - 349. Упоминания об участии Е. А. Крейновича в медвежьем празднике у Мизгуна в селении Ванркво на Чайвинском заливе в 1928 г. см.: Крейнович Е. А. О культе медведя у нивхов (Публикация и анализ текстов) // Страны и народы Востока. Вып. XXIV. Страны и народы бассейна Тихого океана. Кн. 5, М., 1982. С. 274, 278.
[28]. Мещанинов Иван Иванович (6 декабря 1883, г. Уфа - 16 января 1967, г. Ленинград) - российский и советский языковед и археолог, академик АН СССР (1932), Герой Социалистического труда (1945), лауреат Сталинской премии (1943, 1946). Специалист по мертвым языкам Закавказья и Малой Азии, проблемам общего языкознания, профессор и заведующий кафедрой общего языкознания (1934 - 1943, 1947, 1952), декан лингвистического факультета Ленинградского института философии, лингвистики, литературы и истории - ЛИФЛИ (1935 - 1937), декан филологического факультета Ленинградского государственного университета (1937 - 1939). Действительный член Государственной Академии истории материальной культуры; заведующий сектором Государственного Эрмитажа. Академик-секретарь Отделения языка и литературы АН СССР (1934 - 1950). Директор Института антропологии, археологии и этнографии АН СССР (1934 - 1937); директор Института языка и мышления им. Н. Я. Марра АН СССР (1935 - 1950). О нем: Большая советская энциклопедия. М., 1974. Т. 16. Стб. 600; Булахов М. Г. Восточнославянские языковеды. Биобиблиографический словарь. Минск, 1978. Т. III. С. 73 - 87.
[29]. Мещанинов И. И. Новое учение о языке. Стадиальная типология. Курс лекций, составленный на основе конспекта студента ЛИФЛИ Б. Карповича, с соответствующими дополнениями. Государственное социально-экономическое издательство. Ленинградское отделение, 1936.
[30]. Языки и письменность народов Севера. Под общей редакцией Я. П. Алькора. Ч. III. Языки и письменность палеоазиатских народов. Под редакцией Е. А. Крейновича. М.-Л., 1934.
[31]. Крейнович Е. А. Нивхский (гиляцкий) язык // Там же. С. 181 - 222.
[32]. Шренк Леопольд Иванович (6 мая 1826 г., в Харьковской губ. - 8 (20) января 1894 г. в Санкт-Петербурге) - российский этнограф, зоолог, географ. В 1854 г., будучи адъюнктом по физико-математическому отделению Императорской Академии наук, принимал участие в экспедиции Императорского Русского географического общества на Амур и Сахалин, собрал значительные зоологические, ботанические, этнографические, лингвистические и антропологические коллекции. Материалы экспедиции в 1858 - 1895 гг. публиковал в Санкт-Петербурге на немецком языке, в 1883 - 1903 гг. в 3-х томах опубликована этнографическая часть материалов под названием "Об инородцах Амурского края". Экстраординарный академик Императорской Академии наук (2 августа 1863); ординарный академик (4 июня 1865). В 1879 - 1894 гг. - первый директор Музея антропологии и этнографии Императорской Академии наук. О нем: Алексеев А. И. Ученый-натуралист // Исследователи Сахалина и курил. Южно-Сахалинск, 1961. С. 18 - 39; Пармузин Ю. П. Л. И. Шренк // Вопросы географии Дальнего Востока. Сб. 6. Хабаровск, 1963. С. 336 - 339; Решетов А. М. Леопольд Иванович Шренк (К 170-летию со дня рождения) // Курьер Петровской Кунсткамеры. СПб., 1997. Вып. 6 - 7. С. 72 - 87; Сем Ю. А. Леопольд Иванович Шренк (1826 - 1894). Жизнь и деятельность исследователя Приамурья, Приморья и Сахалина. Южно-Сахалинск. Институт наследия Бронислава Пилсудского, Сахалинское книжное издательство, 2003.
[33]. Nakanome Akira. Grammatik der Nikbun Sprache // Research Review, Osaka, 1927. Vol. 5.
[34]. Мещанинов И. И. Новое учение о языке. C. 6: "В части палеоазиатских языков я обязан многими сведениями: по юкагирскому языку - Е. А. Крейновичу…"
[35]. Крейнович Е. А. Фонетика нивхского (гиляцкого) языка. М.-Л., 1937.
[36]. Щерба Лев Владимирович (4 марта 1880, г. Санкт-Петербург - 26 декабря 1944, г. Москва) Окончил историко-филологический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета (1903 г.). Магистр (1912), доктор филологии (1912), профессор Петроградского университета (1916). Заведующий экспериментальной фонетической лаборатории (1916 - 1941), заведующий кафедрой сравнительного языкознания и санскрита (в дальнейшем - общего языкознания, 1916 - 1925), фонетики (1932 - 1937), фонетики и методики преподавания иностранных языков (1937 - 1941). Среди его учеников Л. Р. Зиндер, М. И. Матусевич, И. П. Сунцова и др. Действительный член Комиссии по изучению племенного состава населения России. Член-корреспондент (1924), академик АН СССР (1943), действительный член Академии педагогических наук РСФСР (1944). Глава ленинградской фонологической школы. Автор работ по общему языкознанию, фонетике, грамматике, диалектологии, методике преподавания русского и иностранных языков. О нем: Булахов М. Г. Восточнославянские языковеды. Биобиблиографический словарь. Минск, 1978. Т. III. С. 285 - 302; Зиндер Л. Р., Маслов Ю. С. Л. В. Щерба - лингвист, теоретик, педагог. Л., 1989.
[37]. Куберский Виталий Иванович (1908 - ?) - сержант Государственной Безопасности, следователь, вёл дело Е. А. Крейновича. Добывал компрометирующие материалы, необходимые органам НКВД, в Институте народов Севера и в Детгизе. В начале 1938 г. был направлен в НКВД Киргизской ССР, в марте 1939 г. был арестован, в августе того же года Военным трибуналом войск НКВД Средней Азии был осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. В 1942 г. досрочно освобожден, воевал, после войны работал в различных строительных организациях Петрозаводска и Ленинграда. 12 и 26 февраля 1955 г. и 2 апреля 1959 г. В.И. Куберского допрашивали в качестве свидетеля по делу Института народов Севера, которое он вел в 1937 - 1938 гг. Во время допроса он заявил: "Лично я убежден в том, что все лица, привлекавшиеся по нему к ответственности, виновны. Другое дело, что в процессе следствия было допущено много недоделок для полного обоснования виновности обвинявшихся по делу лиц". К ответственности за преступное ведение им дел в Ленинграде в 1937 - 1938 гг. В.И. Куберский в 1950-е гг. не привлекался. О нем см.: Ленинградский мартиролог 1937 - 1938. Том 3. Ноябрь 1938 г. СПб., 1998. С. 526.
[38]. Моргуль Николай Кондратьевич (? - ?) - лейтенант Государственной Безопасности, заместитель начальника 7-го отделения 3-го отдела Управления НКВД Ленинградской области, вёл первый допрос Е. А. Крейновича. О нем см.: Ленинградский мартиролог 1937 - 1938. Т. 3. Ноябрь 1938. СПб., 1998. С. 526.
[39]. Сазонов П. (? - ?) - сержант Государственной Безопасности, оперуполномоченный 7-го отделения 3-го отдела Управления НКВД Ленинградской области, следователь по делу Института народов Севера, допрашивал Е. А. Крейновича. О нем см.: Ленинградский мартиролог 1937 - 1938. Т. 3. Ноябрь 1938, СПб., 1998. С. 525.
[40]. Иевлев (? - ?) - следователь по делу Института народов Севера, допрашивал Е. А. Крейновича.
[41]. Занин Семен Федосеевич (? - ?) - начальник 7-го отделения 3-го отдела Управления НКВД Ленинградской области, допрашивал Е. А. Крейновича. Вскоре после завершения этого дела был произведен в капитаны Государственной безопасности и назначен начальником контрразведывательного отдела Управления НКВД Ленинградской области. 11 марта 1955 г. был допрошен по делу Института народов Севера, виновным себя не признал. О нем см.: Ленинградский мартиролог 1937 - 1938. Т. 3. Ноябрь 1938, СПб., 1998. С. 526.
[42]. Спиридонов Николай Иванович (22 мая 1906 г., река Ясачная, Якутия - 14 апреля 1938 г., г. Ленинград) - юкагирский писатель и ученый, из бедных кочевых охотников. В 1921 г. вступил в комсомол, участвовал в красном отряде борьбы с белыми. В 1925 г. как молодой член партии был послан на учебу в советскую партийную школу в Якутске. В 1929 г. закончил факультет общественных наук Ленинградского государственного университета, в 1933 г. аспирантуру Института народов Севера. В 1934 г. успешно защитил диссертацию "Торговая эксплуатация юкагиров до Великой октябрьской социалистической революции" на степень кандидата экономических наук. Детский писатель. В 1932 г. опубликовал повесть "Жизнь Имтеургина старшего". "Ценным очерком, граничащим с художественным произведением, является, по нашему мнению, книга юкагира Тэки Одулока "Жизнь Имтеургина старшего". Просто, эпически спокойно, без использования особых изобразительных средств ведет свой рассказ автор-юкагир…Типичных деталей, рисующих быт и жизнь бедняка-кочевника дореволюционной России, в книге очень много". Е. К[антор]. (рец.). Тэки Одулок. Жизнь Имтеургина старшего. М., "Молодая гвардия", 1934 // Советский Север. 1935. № 4. С. 213 - 214. Проживая в Ленинграде, неоднократно посещал районы Севера. 5 февраля 1930 г., был исключен из партии во время чистки в Якутии. Центральная Контрольная Комиссия ВКП(б) 21 июня 1930 г. пересмотрела дело и восстановила его членство в партии. 29 апреля 1937 г. он был арестован, будучи якобы вовлеченным в контрреволюционную троцкистко-зиновьевскую националистическую организацию, которая ставила своей задачей отторжение от СССР Дальневосточного края и Якутии для создания самостоятельного государства под протекторатом Японии. Сразу дал признательные показания по делу. 7 - 8 января 1938 г. Военный трибунал Ленинградского Военного округа признал Н. И. Спиридонова виновным в том, что он является активным участником контрреволюционной шпионской организации, связанной в своей контрреволюционной деятельности с японской разведывательной организацией, находился в непосредственной связи с японской разведкой (статья 58-2, 6, 11 Уголовного Кодекса РСФСР) и приговорил его к расстрелу с конфискацией принадлежащего ему имущества. Определением Верховного Суда СССР от 16 марта 1938 г. приговор Военного Трибунала Ленинградского Военного округа от 7 - 8 января 1938 г. в отношении Н. И. Спиридонова оставлен без изменений, жалоба осужденного без удовлетворения, приговор 14 апреля 1938 г. приведен в исполнение. Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 29 октября 1955 г. приговор в отношении Н. И. Спиридонова был отменен. Соч.: Спиридонов Н. И. На крайнем Севере. Л., 1933. О нем: Кантор Е. Люди и факты. Старое и новое // Советский Север. М., 1935. № 3 - 4. С. 192.
[43].  Жуков Дмитрий Павлович (1904 г., д. Шишково Веневского уезда Тульской губ. - 24 ноября 1937 г., г. Ленинград) - советский японовед. В 1914 - 1917 гг. учащийся Царскосельского коммерческого училища, в 1918 - 1921 гг. - 5-ой детскосельской школы-коммуны им. А. И. Герцена, в 1921 - 1925 гг. находился на пропагандистской работе в качестве лектора, член РКП(б). В 1925 - 1929 гг. студент, в 1929 - 1932 гг. - аспирант японского отделения Ленинградского Восточного Института. В 1927 - 1928 гг. на стажировке, в 1930 - 1932 гг. на практической работе в Японии. После службы в армии с 1934 г. на преподавательской работе в Ленинградском Восточном Институте, с 1935 г. на научно-исследовательской работе - научный сотрудник-историк японо-корейского кабинета Института востоковедения АН СССР и заведующий сектором истории и культуры Востока Государственного Эрмитажа. 29 мая 1937 г. был арестован по обвинению в принадлежности к троцкистской шпионско-террористической организации. 19 ноября 1937 г. приговорен к высшей мере наказания, 24 ноября приговор приведен в исполнение. Реабилитирован в 1956 г. О нем см.: Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь востоковедов-жертв политического террора в советский период (1917 - 1991). Издание подготовили Я. В. Васильев и М. Ю. Сорокина. СПб., 2003. С. 166 - 167.
[44]. Очная ставка Е. А. Крейновича и Д. П. Жукова состоялась 21 июля 1937 г. Архив Управления Федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, дело П-15045. Т. 2. Л. 67.
[45]. Кренкебиль - невинно осужденный герой одноименного рассказа французского писателя Анатоля Франса (16 апреля 1844 - 16 октября 1924) См.: Франс А. Собрание сочинений в 8-и томах. М., 1958. Т. 5. С. 151 - 174. Эта тема, видимо, волновала автора, и он написал ещё и пьесу "Кренкебиль". См.: Там же С. 305 - 344. Об А. Франсе см.: Краткая литературная энциклопедия. М., издательство "Советская энциклопедия", 1975. Т. 8. Стб. 85 - 90.
[46]. Дабы оправдать свои действия, следователи составили следующий документ: "Акт. 21 июля 1937 г. мы, нижеподписавшиеся начальник 7 отделения III отдела старший лейтенант Г[осударственной] Б[езопасности] Занин, пом[ощник] нач[альника] того же отделения капитан Иванов47, опер[ативный] уп[олномоченный] сержант Г[осударственной] Б[езопасности] Сазонов, составили настоящий акт в следующем: сего числа допрашивали участника троцкистской контрреволюционной шпионской организации Крейновича, который на протяжении всего допроса вел себя вызывающе, давал ложные показания, и, будучи уличен в этом, признавал, что давал ложные показания, отказывался подписывать эти показания и давать объяснения, почему он давал эти (ложные) показания, в частности, в 5 часов [так в тексте. - А. Р.] Крейнович совершенно отказывался давать следствию показания и разговаривать, на все заданные вопросы упорно молчит, в чем и составили настоящий акт. Начальник 7 отделения III от[де]ла ст[арший] лейтенант Г[осударственной] Б[езопасности] Занин Пом[ощник] нач[альника] 7 от[деле]нияIII от[де]ла капитан А. Иванов Опер[ативный] уп[олномоченный] 7 отделения сержант Г[осударственной] Б[езопасности] П. Сазонов 21 июля 1937 года. г. Ленинград. //Архив Управления Федеральной Службы безопасности по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области, следственное дело П-15045. Л. 65.
[47]. См. примечание 46. Иванов А. (? - ?) - помощник начальника 7-го отделения 3-го отдела Управления НКВД Ленинградской области, капитан.
[48]. Привожу текст подписанного Е. А. Крейновичем документа, которого следователи так старательно выбивали из арестованного: "Следователю по моему делу гр[аждани]ну Куберскому Заявление. На вопрос следователя рассказать подробно и честно о моей причастности к контрреволюционной троцкистско-зиновьевской организации, связанной с японской разведкой, и о моей практической контрреволюционной деятельности показываю следующее. Должен признать, что я являюсь по своим политическим убеждениям колеблющимся человеком, входил в состав контрреволюционной троцкистско-зиновьевской организации. Кроме меня, как мне известно, в эту организацию входили: 1. Жуков Дмитрий. 2. Кошкин Я. П.49 3. Каргер Н. К.50 4. Черняков З. Е.51 Чуковский Николай52 21 июля 1937 г. Крейнович. Архив Федеральной Службы безопасности по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области, следственное дело П-15045. Л. 64.
[49]. Кошкин Ян Петрович (псевдоним Я. П. Алькор) (9 апреля 1900, г. Рига - 14 апреля 1938 г., г. Ленинград) - сибиревед, лингвист, этнограф, организатор науки. В 1908 - 1914 гг. обучался в Рижском реальном училище. Выходец из семьи революционеров, он рано стал принимать участие в революционном движении, в марте 1917 г. вступил в партию. В годы гражданской войны в условиях подполья возглавлял районные партийные организации в Латвии, подвергался арестам. В 1920 - 1923гг. сначала слушатель, а затем комиссар кавалерийской школы в Ленинграде. В 1924 г. получил свидетельство об окончании общественно-педагогического отделения факультета общественных наук Ленинградского государственного университета, на этнографическом отделении географического факультета слушал этнографические курсы, специализируясь по этнографии и языкам тунгусо-маньчжурских народов. С 1925 г. Я. П. Кошкин уже преподаватель и секретарь этого отделения, инициатор реорганизации преподавания по циклам (славянский, монгольский и т.д.). В 1925 - 1928 гг. - член бюро и ответственный секретарь Ленинградского филиального отделения Комитета Севера при ВЦИК. С 1930 г. заместитель директора, с 1931 г директор Института народов Севера. С 1932 г. профессор, заведующий кафедрой северных языков Ленинградского института философии, лингвистики, литературы и истории и Ленинградского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. В 1932 - 1936 гг. - член редколлегии журнала "Советский Север". В 1935 - 1937 гг. заведующий этнографической секцией Института антропологии, археологии и этнографии АН СССР. В 1935 г. присуждена ученая степень кандидата этнографии без защиты диссертации. Организатор Научно-исследовательской Ассоциации Института народов Севера, издания её "Трудов" по языкам, фольклору, этнографии, истории и экономике. С 1932 г. председатель Комитета нового алфавита народов Севера. Под его редакцией и при его авторском участии издан трехтомник "Языки и письменность народов Севера". В 1936 г. исключен из партии за потерю партийной бдительности и гнилой либерализм. 22 мая 1937 г. арестован как руководитель троцкистско-зиновьевской контрреволюционной шпионской организации. 7 - 8 января 1938 г. Военным трибуналом Ленинградского Военного округа был признан виновным в том, что являлся активным участником контрреволюционной шпионской организации, связанной в своей деятельности с японскими разведывательными органами (статья 58-2, 6, 11 Уголовного Кодекса РСФСР), а посему приговорен к высшей мере наказания с конфискацией принадлежавшего ему имущества. Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 16 марта 1938 г. приговор от 7 - 8 января 1938 г. в отношении Я.П. Кошкина был оставлен без изменения, кассационная жалоба без удовлетворения. Приговор приведен в исполнение 14 апреля 1938 г. Военная Коллегия Верховного Суда СССР постановлением от 29 октября 1955 г. приговор 1938 г. отменила за отсутствием в его деле состава преступления, и дело о нем в уголовном порядке было прекращено. На Я. П. Кошкина распространяется действие пункта "а" статьи 3-ей и пункта "а" статьи 5-ой Закона Российской Федерации "О реабилитации жертв политических репрессий" от 18 октября 1991 г. О нем: Омельчук А. Рыцари Севера. Свердловск, 1982. С. 8 - 34; Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь востоковедов-жертв политического террора в советский период (1917 - 1991). Издание подготовили Я. В. Васильков и М. Ю. Сорокина. СПб., 2003. С. 25 - 26.
[50]. Каргер Нестор Константинович (9 ноября 1904 г, с. Ровное Новоузенского уезда Самарской губ. - 1943?) - советский сибиревед, лингвист и этнограф. В 1925 г. окончил этнографическое отделение Географического Института и с того же года ассистент этнографического отделения географического факультета Ленинградского государственного университета ЛГУ и преподаватель национального языка на северном факультете Ленинградского Восточного Института. В 1926 и 1927 гг. работал в экспедиции у народов Амура, в 1931 г. - на нижнем Енисее у кетов. После окончания аспирантуры при отделе Сибири Музея антропологии и этнографии в 1931 г. ученый секретарь Научно-исследовательской Ассоциации Института народов Севера. С 1932 г. член Комитета нового алфавита народов Севера, издал первые буквари на хантыйском и кетском языках. Преподаватель этнографии и языков народов Севера в Ленинградском Институте философии, лингвистики, литературы и истории. Сторонник участия этнографов в практической работе среди народностей Севера. Опубликовал ряд научных статей по этнографии народов Амура и Севера, в т.ч. в 1934 г. фундаментальную работу по кетскому языку в третьем томе "Языки и письменность народов Севера". Участвовал в подготовке Сибирской советской энциклопедии, сотрудничал в журнале "Советский Север". Арестован 8 марта 1935 г. как социально опасный элемент с лишением права проживать в 15 краях и областях СССР. Работал на культбазе на полуострове Ямал. По истечении 3-летнего срока переехал на родину в г. Куйбышев. С началом войны ушел добровольцем на фронт, был ранен. В феврале 1943 г. выписан из госпиталя и отправлен на поправку по месту призыва. Сведений о дальнейшей судьбе Н. К. Каргера нет. О нем: Омельчук А. Рыцари Севера. Свердловск, 1982. С. 19, 23 - 27.
[51]. Черняков Захарий Ефимович (25 мая 1900 г., г. Пропойск Могилевской губ. - 1995 г., г. Москва) - советский этнограф, в конце 20-х - начале 30-х гг. научный сотрудник I разряда, заведующий картографической секции Комиссии по изучению племенного состава народов России Института по изучению народов СССР, заведующий кабинетом Института истории и лингвистики, преподаватель саамского языка и научный сотрудник Научно-исследовательской ассоциации Института народов Севера. Занимался этнографией и языком саамов. Состоял секретарем у проф. В. Г. Богораза. Автор статей по этической картографии и демографии. После войны жил и работал в Москве.
[52]. Чуковский Николай Корнеевич (2 июня 1904 г., г. Одесса - 4 ноября 1965 г., г. Москва) - советский писатель, сын известного писателя К. И. Чуковского. Печатался с 1922 г. Окончил Институт истории искусств в Ленинграде в 1930 г. Участвовал в Великой Отечественной войне. С 1943 г. жил и творил в Москве. Автор романа о войне "Балтийское небо" (1954), рассказов, в т.ч. для детей. Очевидно, следствие пыталось получить от Е. А. Крейновича компрометирующий материал на Н. К. Чуковского и таким образом присоединить его к этому делу. К. И. Чуковский аресту не подвергался. О нем: Чуковский Н. К. Некролог // Литературная газета. 6 ноября 1965 г.; Чуковский Н. К. // Краткая литературная энциклопедия. М., 1975. Т. 8. Стб. 558 - 559.
[53]. Крейнович Наум Абрамович (4 февраля 1902 г., г. Витебск - ?) - советский журналист, родной брат Ерухима Абрамовича Крейновича. Образование незаконченное среднее (сдал экстерном за шесть классов гимназии). Рано занялся общественно-политической деятельностью. В ВКП(б) состоял с 1922 г. по 31 января 1935 г. В Ленинграде работал заместителем редактора "Красной газеты". Арестован 9 февраля 1935 г. Постановлением Особого Совещания при НКВД СССР на следующий день уже был осужден к ссылке в г. Киренск сроком на четыре года за содействие контрреволюционной группе. Постановлением того же органа от 17 апреля 1937 г. он был осужден к пяти годам тюремного заключения как "член троцкистской организации, подозреваемой в террористической деятельности". Постановлением Особого Совещания при Министерстве Государственной Безопасности от 14 сентября 1949 г. был осужден к ссылке на поселение в Красноярский край (без указания срока ссылки). Освобождён 14 июня 1954 г. Таким образом, Е. А. Крейнович был трижды осужден по одним и тем же предъявленным ему обвинениям, что само по себе уже являлось грубым нарушением требований статьи 3 Уголовно-процессуального Кодекса РСФСР. 19 августа 1955 г. Президиум Ленинградского Городского суда все три вышеназванные постановления от 1935, 1937 и 1949 гг. отменил. Уголовные дела в отношении Наума Абрамовича Крейновича производством прекращено за недоказанностью его виновности. Известно, что в 1962 г. он проживал в г. Ленинграде, а потому вполне мог встречаться с Ерухимом Абрамовичем. Справка Управления Федеральной Службы безопасности Российской Федерации по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области от 22 октября 2004 г. хранится в архиве автора.
[54]. Управление Народного Комиссариата внутренних дел.
[55]. Заковский Леонид Михайлович (настоящая фамилия Штубис Генрих Эрнестович) (1894 - 1938) - начальник Управления НКВД Ленинградской области. Латыш. Член партии с 1913 г. В органах Всероссийской Чрезвычайной Комиссии с 1917 г. Участник гражданской войны, возглавлял в Одессе, Подольске, Сибири, Белоруссии местные Чрезвычайные Комиссии. С 11 декабря 1934 г. - начальник Управления НКВД Ленинградской области. С ноября 1935 г. комиссар Государственной Безопасности 1-го ранга. В июне 1937 г. награжден орденом Ленина. С 20 января 1938 г. начальник Управления НКВД Московской области, с 29 января 1938 г. - первый заместитель народного комиссара внутренних дел СССР. Депутат Верховного Совета СССР. О себе любил говорить: "Попади ко мне в руки Карл Маркс, он бы тут же сознался, что был агентом Бисмарка". Арестован 28 апреля 1938 г. На суде о себе сказал: "Прошу учесть, что мною на следствии было оклеветано очень много честных людей… В отношении себя мне говорить нечего, так как я свою судьбу хорошо знаю". Расстрелян по приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР 29 августа 1938 г. О нем см.: Ленинградский мартиролог 1937 - 1938. Т. I. СПб., 1995. С. 677 - 678, 681; Бережков В. И. Питерские прокураторы. Руководители ВЧК-МГБ 1918 - 1954. СПб., 1998. С. 139 - 159.
[56]. Всероссийский (с образованием СССР - Всесоюзный) Центральный исполнительный комитет (ВЦИК) - в 1917 - 1938 гг. высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти страны в период между съездами Советов. Состав ВЦИК'а избирался на очередной срок во время съезда.
[57]. Эту мысль Е. А. Крейнович неоднократно высказывал и во время следствия, и в настоящей жалобе.
[58]. Это одно из средств давления следователя Куберского на подследственного Е. А. Крейновича: ведь аналогичные показания о принадлежности Е. А. Крейновича к троцкистской контрреволюционной шпионской организации еще до Д. П. Жукова неоднократно давал Н. И. Спиридонов. См.: Архив Управления Федеральной Службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Дело П-15045. Л. 113.
[59]. Беспартийный.
[60]. Всесоюзный (первоначально Российский) Ленинский Коммунистический Союз молодежи, основан в 1918 г. как помощник и резерв партии.
[61]. Беляева Надежда Алексеевна (1901 г., г. Тула - ?) - научный сотрудник отдела антропологии Музея антропологии и этнографии АН СССР. В июне-сентября принимала участие в работе Башкирской, в 1932 г. - Бурят-Монгольской экспедициях. С 1 ноября 1930 г. зачислена в аспирантуру Академии наук СССР по антропологии. До зачисления в аспирантуру еще состояла секретарем Комиссии по научным базам АН СССР. Член ВКП(б) с 18 января 1926 г., в Музее антропологии и этнографии принимала активное участие в общественной работе, была секретарем ячейки ВКП(б). Дальнейшая судьба не известна.
[62]. Как можно предполагать, речь идет о Ершове В. А. Ершов Василий Агафонович (1 января 1901 г., Александровский уезд Владимирской губ. - ?) - советский ученый, этнограф и религиевед. Закончил этнографическое отделение географического факультета Ленинградского государственного университета, в 1928 г. член редколлегии журнала "Этнограф-исследователь". В начале 30-х гг. ассистент Ленинградского института философии, лингвистики, литературы и истории, читал на кафедре истории религии (зав. кафедрой Н. М. Маторин) по истории религии, истории православия и сектанства. Дальнейшая судьба не известна.
[63]. Сукоркин Иван Степанович (25 ноября 1906 г., г. Самара - 23 декабря 1938 г., Северновосточный лагерь) - советский ученый-сибиревед, научный сотрудник Института народов Севера, заместитель директора Музея Арктики Главного Северного морского пути. Арестован 20 мая 1937 г. 7 - 8 января 1938 г. Военный трибунал Ленинградского военного округа признал, что И. С. Сукоркин разделял контрреволюционные взгляды других подсудимых, привлеченных по делу Института народов Севера, был осведомлен о контрреволюционной деятельности участников повстанческой организации (статьи 58-10, 11 Уголовного Кодекса РСФСР), а потому приговорил его к тюремному заключению сроком на 10 лет с поражением в политических правах, согласно статье 31 Уголовного Кодекса, сроком на 5 лет. Определением Верховного Суда СССР от 16 марта 1938 г. приговор Военного Трибунала Ленинградского Военного округа от 7 - 8 января 1938 г. в отношении И. С. Сукоркина оставлен без изменений, жалоба осужденного без удовлетворения. Срок отбывал в Северовосточном лагере, где и скончался в первую же зиму 23 декабря 1938 г. Письмо Управления Комитета Государственной безопасности по Ленинградской области от 8 октября 1991 г и справка Управления Федеральной Службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области от 10 ноября 2004 г. Хранятся в архиве автора.
[64]. Карский Евфимий Федорович (1 января 1861 г., д. Лаша Гродненского уезда и губ. - 29 апреля 1931 г., г. Ленинград) - российский и советский лингвист и этнограф. В 1891 - 1916 гг. в Варшавском университете (с 1893 г. - магистр, с 1894 г. - экстраординарный, с 1897 г. - ординарный профессор). С 1905 г. редактор "Русского филологического вестника". 8 октября 1916 г. избран ординарным академиком Императорской Академии наук. В 1916 - 1928 гг. профессор кафедры славяноведения Петроградского-Ленинградского университета. С 2 ноября 1921 г. по 2 октября 1930 г. - директор Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого АН СССР. В 1893 г. удостоен большой золотой медали по отделению этнографии Императорского Русского географического общества за труды в области белорусской этнографии. Автор работ по белорусскому языку и этнографии. О нем: Булахов М. Г. Е. Ф. Карский. Жизнь, научная и общественная деятельность. Минск, 1981; Решетов А. М. Евфимий Федорович Карский // Курьер Петровской Кунсткамеры. СПб., 1996. Вып. 4 - 5. С. 24 - 47.
[65]. Всесоюзная (в 1918 - 1925 гг. - Российская) Коммунистическая партия (большевиков) - в 1925 - 1952 гг., основана в 1898 г. на первом съезде Российской социал-демократической рабочей партии (в 1917 - 1918 гг. - РСДРП(б) как партия трудящихся, авангард рабочего класса и беднейшего крестьянства.
[66]. Очевидно, между Е. А. Крейновичем и Н. М. Маториным действительно, в свое время, существовали непростые отношения. Однако, как представляется, Е. А. Крейнович использует известный ему факт ареста Н. М. Маторина и явно преувеличивает недостатки в работе директора Музея антропологии и этнографии, выставляя себя бескомпромиссным борцом с контрреволюционерами и врагами народа. Он прекрасно понимал, что Н. М. Маторин не может быть допрошен по его делу (к тому времени он уже расстрелян). Вместе с тем известно, что деятельность Н. М. Маторина на посту директора Музея и Института антропологии и этнографии АН СССР в общем была весьма положительной. См.: Решетов А. М. Трагедия личности: Николай Михайлович Маторин // Репрессированные этнографы. М., 2003. Т. II. С. 269 - 300.
[67]. Жукова Лидия Львовна (1905 г., г. Варшава - 1985 г., Нью-Йорк) - советский преподаватель и журналист. Жена япониста Д. П. Жукова. Работала как руководитель художественной самодеятельности на северном факультете Ленинградского Восточного Института. В 1928 г. познакомилась с Е. А. Крейновичем, работавшем также в этом Институте. Оба работали потом еще и в Институте народов Севера. В 1930 - 1932 гг. вместе с мужем находилась в Японии. После ареста Д. П. Жукова вскоре переехала в Москву, где печаталась в разных журналах как театровед. В 1978 г. с дочерью уехала в США. В Нью-Йорке написала и в 1983 г. опубликовала мемуары "Эпилоги". Книга писалась пожилой женщиной исключительно по памяти, а потому, как отмечалось сразу после выхода книги, содержит немало неточностей. 7 февраля 1955 г. была допрошена по делу репрессированных сотрудников Института народов Севера.
[68]. Дальневосточный край (ДВК) - в 1926 - 1938 гг. административно-территориальная единица РСФСР; в её составе находились Амурская, Камчатская, Сахалинская, Зейская, Нижнеамурская, Приморская, Уссурийская и Хабаровская области, а также Еврейская автономная область, Корякский и Чукотский национальные округа. Уже в 1930 г. началось выделение отдельных его частей в самостоятельные административно-территориальные подразделения или передача их в состав других единиц. Как самостоятельный регион ДВК окончательно прекратил свое существование в 1938 г.
[69]. Богораз Владимир Германович, псевдоним Н. А. Тан, В. Г. Тан (27 апреля 1865 г., г. Овруч Волынской губ. - 10 мая 1936 г., по пути в Ростов н/д, похоронен в Ленинграде) - российский и советский этнограф, лингвист, фольклорист, религиевед, музеевед, писатель. В начале 1880-х гг. - революционер-народник, один из организаторов южнорусской организации "Народная воля" В 1889 - 1898 гг. находился в сибирской ссылке, где занялся изучением народов Севера и их языков, участник северных экспедиций. С 1921 г. окончательно поселился в Петрограде-Ленинграде, работал в Музее антропологии и этнографии, преподавал в качестве профессора в Географическом институте, на этнографическом отделении Ленинградского государственного университета, Ленинградского Восточного Института, Института народов Севера, один из создателей ленинградской этнографической школы. Член Комитета Севера. Член редколлегии журнала "Этнография" и "Советская этнография". Один из зачинателей изучения народностей Севера, создатель чукотской письменности. Один из организаторов и первый директор Музея истории религии и атеизма. О нем: Памяти В. Г. Богораза (1865 - 1936) Сб. ст., Л., 1937; Кулешова Н. Ф. В. Г. Богораз: жизнь и творчество. Минск, 1975; Вдовин И. С. В. Г. Богораз-Тан // Советская этнография. 1991. № 2. С. 81 - 92; Михайлова Е. А. Владимир Германович Богораз: ученый, писатель, общественный деятель // Выдающиеся отечественные этнологи и антропологи ХХ века. М., 2004. С. 95 - 136.
[70]. Культурно-просветительный.
[71]. Днем образования Института народов Севера в Ленинграде считается 1 января 1930 г. До этого североведение существовало в Ленинградском государственном университете, где 30 октября 1925 г. был открыт рабфак народностей Дальнего Севера, с 1926/1927 учебного года переведенный в Ленинградский Восточный Институт как северный факультет. В конце 1929 г. К. Я. Лукс получил от Комитета Севера назначение на пост директора Института народов Севера (ИНС). Институт находился в ведении Ученого Комитета при ЦИК СССР, в 1936 - 1939 гг. - Главсевморпути, с 1939 г. вплоть до его закрытия в 1943 г. - Народного Комиссариата просвещения РСФСР. В ИНС существовало три отделения: советско-партийное, педагогическое и кооперативно-колхозное, велась переподготовка кадров для практической работы и подготовка их для научной деятельности. Была создана Научно-исследовательская ассоциация, задачами которой были создание письменностей для народностей Севера, подготовка художественной, научной, учебно-методической литературы. Издавались "Труды" Ассоциации по этнографии, фольклору, лингвистике, истории и экономике, с 7 ноября 1932 г. по 25 июня 1932 г. газета "Инсовец". Об Институте см.: Лукс К. Я. Институт народов Севера, его место и задачи // Советский Север. 1930. № 1. С. 130 - 135; Таксами Ч. М. От таежных троп до Невы. Л., 1976. С. 30 - 32; Омельчук А. Рыцари Севера. Свердловск, 1982. С. 15 -34; Школа К. Я. Лукса. Хабаровск, 1989. С. 120 - 136; 178 - 186; Североведение в Герценовском университете. Институт народов Севера. СПб., 2003. С. 44 - 47.
[72]. Форштейн Александр Семенович (26 декабря 1904 г., г. Марсель, Франция - 26 апреля 1968 г. в г. Ташкенте) - советский этнограф, лингвист, музеевед. В 1926 -1929 гг. обучался на палеоазиатском цикле этнографического отделения географического факультета Ленинградского государственного университета, ученик В. Г. Богораза. В 1929 - 1933 гг. работал в школах для северян на Чукотке, был принят там в эскимосский род. Владел чукотским и эскимосским языками, собрал громадный этнографический, лингвистический и фольклорный материал. В 1931 г. был приглашен на работу в Музей антропологии и этнографии АН СССР; состоял доцентом Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена, научным сотрудником Научно-исследовательской Ассоциации и преподавателем Института народов Севера, в 1934 - 1935 гг. преподавал эскимосский язык в Ленинградском институте философии, лингвистики, литературы и истории, занимался переводами на чукотский и эскимосский языки. В 1936 г. по музейной линии был командирован в Копенгаген. Вел переписку с В. И. Иохельсоном, Ф. Боасом и др. Готовил в Музее большую выставку по истории техники народностей арктической Евразии и Америки. 20 мая 1937 г. арестован органами НКВД как активный участник контрреволюционной шпионской организации, связанной в своей контрреволюционной деятельности с японскими разведывательными органами. 7 - 8 января 1938 г. Военный Трибунал Ленинградского Военного округа приговорил его по статье 58-2, 6, 11 Уголовного Кодекса РСФСР к высшей мере наказания - расстрелу с конфискацией принадлежащего ему имущества. Определением Верховного Суда СССР от 16 марта 1938 г. приговор Трибунала от 7 - 8 января 1938 г. в отношении А. С. Форштейна был изменен: расстрел был заменен 10-ю годами исправительно-трудовых лагерей с поражением в политических правах на 5 лет с конфискацией всего имущества. Освобожден в 1956 г. Проживал в разных южных городах страны, в последние годы в Ташкенте. Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 29 октября 1955 г. приговор Военного Трибунала Ленинградского Военного округа от 7 - 8 января 1938 г. был отменен, дело А. С. Форштейна в уголовном порядке прекращено. На А. С. Форштейна распространяется действие пункта "а" статьи 3-ей и пункта "а" статьи 5-ой Закона Российской Федерации "О реабилитации жертв политических репрессий" от 18 октября 1991 г. О нем: Решетов А. М. Александр Семенович Форштейн (1904 - 1968). Страницы биографии репрессированного ученого // II Диковские чтения. Материалы научно-практической конференции, посвященной 70-летию Дальстроя. Магадан, 2002. С. 275 - 279.
[73]. Шавров Кирилл Борисович (1 декабря 1899 г., г. Москва - 14 августа 1940 г., Северовосточный лагерь) - советский этнограф, издательский редактор. Окончил этнографическое отделение географического факультета Ленинградского государственного университета. Работал на Дальнем Востоке, в т. ч. на Камчатке по линии Дальневосточного краевого статистического управления, подготовил Карту расселения народностей Дальнего Востока, автор ряда работ по этнографии. После переезда в Ленинград он редактор Ленинградского отделения издательства детской литературы. Арестован 20 мая 1937 г., признан виновным в том, что разделял контрреволюционные взгляды других обвиняемых по делу Института народов Севера. 7 - 8 январоя 1938 г. Военный Трибунал Ленинградского Военного округа приговорил его к тюремному заключению сроком на 10 лет с поражением в политических правах согласно статьи 31 Уголовного Кодекса РСФСР сроком на 5 лет. Определением Верховного Суда СССР от 16 марта 1938 г. приговор Военного Трибунала Ленинградского Военного округа от 7 - 8 января 1938 г. в отношении К.Б. Шаврова был оставлен без изменения, кассационная жалоба осужденного оставлена без удовлетворения. Срок отбывал в Северовосточном лагере, где и скончался. Военная коллегия Верховного Суда СССР постановлением от 29 октября 1955 г. приговор от 1938 г. отменила, и дело о К. Б. Шаврове в уголовном порядке было прекращено. На К. Б. Шаврова распространяется действие пункта "а" статьи 3-ей и пункта "а" статьи 5-ой Закона Российской Федерации "О реабилитации жертв политических репрессий" от 18 октября 1991 г. См.: Справка Управления Федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области от 10 ноября 2004 г. Хранится в архиве автора.
[74]. Газета "Советский полярник" издавалась Ленинградским отделением Политотдела Главного Северного морского пути в 1936 - 1939 гг.
[75]. В тексте Минеев О. И. Однако, скорее всего речь идет о Минееве А. И. Минеев Ареф (Арефий) Иванович (1900 - около 1960 гг.) - советский полярный исследователь. Участник гражданской войны, член ВКП(б). В 1929 - 1934 гг. - руководитель экспедиции на о. Врангель. В 1936 г. в связи с переходом Института народов Севера в ведение Главсевморпути был назначен директором Института. Во время войны начальник западного участка морских операций Главсевморпути. После войны последовательно работал в Институте океанологии АН СССР и в Арктическом научно-исследовательском институте. С 15 марта 1957 г. на пенсии. Кандидат географических наук. Награжден знаком Почетный работник Морского флота (1957 г.).
[76]. Статья Н. И. Спиридонова и ответ руководства Института народов Севера по вопросам создания письменности для северных народностей были опубликованы в марте-апреле 1936 г. в газете "Советский полярник" (Ленинград).
[77]. Остров Иессо - старое название японского острова Хоккайдо, бытовавшее ещё в начале ХХ века.
[78]. Российско-Американская Компания была основана в 1799 г. в целях освоения территории Русской Америки (Аляски и прилегающих островов), на которой местное коренное население подвергалось безжалостной эксплуатации. Компания просуществовала вплоть до продажи русской территории Соединенным Штатам Америки в 1867 г. О компании см.: Окунь С. Б. 1. Российско-Американская компания. М.-Л., 1939; 2. Российско-Американская компания // Советская историческая энциклопедия. М., 1969. Т. 12. Стб. 208 - 209.
[79]. Пункты по ликвидации неграмотности.
[80]. Пункты по ликвидации безграмотности.
[81]. Районного совета.
[82]. Мазюк А. И. (? - ?) - дивизионный военный юрист, председатель суда Военного трибунала Ленинградского Военного округа 7 - 8 января 1938 г. по делу Института народов Севера. В мае и августе 1937 г. входил в состав Выездной сессии Военной Коллегии Верховного Суда СССР, рассматривавший дела руководителей Кировского завода и приговоривший к высшей мере наказания 61 человека. См.: Ленинградский мартиролог 1937 - 1938. Т. 4. 1937. СПб., 1999. С. 594, 596.
[83]. Зендин (? - ?) - член суда Военного трибунала Ленинградского Военного округа 7 - 8 января 1938 г. по делу Института народов Севера.
[84]. Филь (? - ?) - старший политрук, член суда Военного трибунала Ленинградского Военного Округа 7 - 8 января 1938 г. по делу Института народов Севера.
[85]. Рождественский (? - ?) - военный юрист, секретарь суда Военного Трибунала Ленинградского Военного округа 7 - 8 января 1938 г. по делу Института народов Севера.
[86]. Лукс Карл Янович (13 марта 1888, близ местечка Фрауэнбург, Латвия - 29 августа 1932 г., близ местечка Амбарчик в низовьях Колымы), псевдоним "Мемор", Виктор Лондо, Волгин - советский, партийный, государственный и военный деятель, организатор науки. Участник революционной борьбы в Латвии и на Дальнем Востоке, герой гражданской войны на Дальнем Востоке. Член Совета министров Дальневосточной Республики, министр по делам национальностей. Активно работал в Центральном Дальневосточном комитете помощи голодающим в Советской России. С октября 1923 г. заместитель председателя, в 1924 - 1926 гг. председатель акционерного общества "Книжное дело", с ноября 1923 г. - председатель Комиссии при Дальневосточном Революционном Комитете по улучшению жизни детей. С 13 ноября 1925 г. - член РКП(б), избирался членом Дальневосточного краевого комитета ВКП(б). С 1926 г. уполномоченный Главнауки на Дальнем Востоке. Председатель Совета Приамурского отдела Русского географического общества, директор Хабаровского краеведческого музея. С октября 1926 г. заместитель председателя Дальневосточного комитета содействия народностям Севера, в 1926 г. обосновал идею организации культбаз на Севере, создатель первых культбаз. С конца 1929 г. до середины 1931 г. организатор и первый ректор Института народов Севера. Член Комитета Севера при Президиуме ВЦИК. Трагически погиб во время научной экспедиции. О нем: Билибин Н. К. Я. Лукс. Некролог // Советский Север. 1932. № 4. С. 134 - 136; Лукс К. Я. // Советская историческая энциклопедия. М., 1965. Т. 8. Стб. 811; Школа К. Я. Лукса. К. Лукс. Автобиография, ст. А. Фетисов "Северный работник". Хабаровск, 1989. 222 с.
[87]. Пересвет-Салтан Валентин Цезаревич (1892 г., г. Варшава - 14 апреля 1938 г., г. Ленинград) - в середине 30-х гг. электромонтер "Электромортреста", проживал в пос. Левашово. Арестован 20 августа 1937 г. 7 - 8 января 1938 г. Военный Трибунал Ленинградского Военного округа признал его виновным в том, что он являлся активным участником контрреволюционной шпионской организации, связанной в своей контрреволюционной деятельности с японскими разведывательными органами. Осуществляя шпионскую деятельность в пользу Японии, он якобы был непосредственно связан с агентами японской разведки. Трибунал приговорил В. Ц. Пересвет-Салтана к высшей мере наказания - расстрелу с конфискацией принадлежащего ему имущества. Хотя в приговоре отмечалось, что это решение является окончательным и обжалованию не подлежит, дело все же рассматривалось повторно. Определением Верховного Суда СССР приговор Военного Трибунала от 7 - 8 января 1938 г. в отношении него оставлен без изменений, кассационная жалоба осужденного оставлена без удовлетворения. Приговор приведен в исполнение 14 апреля 1938 г. Военная Коллегия Верховного Суда СССР постановлением от 29 октября 1955 г. приговор от 1938 г. отменила, дело о В. Ц. Пересвет-Салтане в уголовном порядке было прекращено. На В. Ц. Пересвет-Салтана распространяется действие пункта "а" статьи 3-ей и пункта "а" статьи 5-ой Закона Российской Федерации "О реабилитации жертв политических репрессий" от 18 октября 1991 г.
[88]. Блок Евгений Вячеславович (20 ноября 1879 г., ст. Ярцево Западной Области - 16 августа 1943 г., Каргополь-лагерь) - в середине 30-х гг. преподаватель географии 24-ой средней школы г. Ленинграда. Арестован 22 сентября 1937 г. 7 - 8 января 1938 г. Военный Трибунал Ленинградского Военного округа признал его виновным в том, что он являлся активным участником контрреволюционной шпионской организации, связанной в своей контрреволюционной деятельности с японскими разведывательными органами, а потому приговорил его к высшей мере наказания - расстрелу с конфискацией принадлежащего ему имущества. Определением Верховного Суда СССР от 16 марта 1938 г. приговор Трибунала от 7 - 8 января 1938 г. в отношении Е. В. Блока изменен: расстрел заменен 10-ю годами тюрьмы с поражением в политических правах согласно статьи 31 Уголовного Кодекса РСФСР сроком на 5 лет, касационная жалоба осужденного оставлена без удовлетворения. Отбывал срок в Северовосточном лагере, где и скончался. Военная Коллегия Верховного Суда СССР постановлением от 29 октября 1955 г. приговор от 1938 г. отменила, и дело о Е. В. Блоке в уголовном порядке было прекращено. На Е. В. Блока распространяется действие пункта "а" статьи 3-ей и пункта "а" статьи 5-ой Закона Российской Федерации "О реабилитации жертв политических репрессий" от 18 октября 1991 См.: Справка Управления Федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области от 10 ноября 2004 г. Хранится в архиве автора.
[89]. Иванов Иван Иванович (7 сентября 1883 г., деревня Копылово Влазово-Островского уезда Санкт-Петербургской губ. - 23 ноября 1942 г., Северо-Восточный лагерь) - в середине 30-х гг. слесарь артели политкаторжан. Арестован 14 сентября 1937 г. 7-8 января 1938 г. Военным Трибуналом Ленинградского Военного округа был признан виновным в том, что разделял контрреволюционные убеждения В. Ц. Пересвет-Салтана и по его предложению собирал ему сведения оборонного характера, за что приговорен к тюремному заключению сроком на 10 лет с поражением в политических правах согласно статье 31 Уголовного Кодекса РСФСР сроком на 5 лет. Определением Верховного Суда СССР от 16 марта 1938 г. приговор Трибунала от 7 - 8 января 1938 г. в отношении И. И. Иванова оставлен без изменения, кассационная жалоба осуждённого оставлена без удовлетворения. Военная Верховного Суда СССр постановлением от 29октября 1955 г. приговор от 1938 г. отменила, дело об И. И. Иванове в уголовном порядке было прекращено. На И. И. Иванова распространяется действие пункта "а" статьи 3-ей и пункта "а" статьи "5"-ой Закона Российской Федерации "О реабилитации жертв политических репрессий". См.: Справка Управления Федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской области от 10 ноября 2004 г. Хранится в архиве автора.
[90]. Кастрен Матвей Христианович (Матиас-Александр) (2 декабря 1813 г., пров. Улиаберг - 7 мая 1852 г., г. Гельсингфорс) - российский и финский языковед и этнограф. В 1838 г. путешествовал по Лапландии, в 1841 - 1844 гг. - по Лапландии, Архангельской, Олонецкой и Тобольской губ.; в 1845 - 1849 гг. на средства Императорской Академии наук в качестве её адъюнкта совершил поездку по Уралу, Алтаю и Саянам. Внес значительный вклад в разработку ряда теоретических проблем этнографии (экзогамии, первобытной религии, эволюции религиозных представлений и т.д.) Выдвинул гипотезу родства угро-финских, самодийских, тюркских, монгольских, тунгусо-маньчжурских языков; автор трудов по этнографии и языкам этих народов; печатался в изданиях Императорской Академии наук и Императорского Русского Географического общества. Состоял профессором Гельсингфорского университета. О нем: Памяти М. А. Кастрена. К 75-летию со дня смерти. Сб. ст. Л., 1927; Кастрен М. А. Сочинения в 2-х томах. Тюмень, 1999.
[91]. Шифнер Антон Антонович (6 июля 1817 г., г. Ревель - 4 ноября 1879 г., г. Санкт-Петербург) - российский лингвист и этнограф. С 5 июня 1852 г. - адъюнкт, с 3 июня 1854 г. - экстраординарный академик по историко-филологическому Императорской Академии наук. Известен трудами по тибетскому, монгольскому, кавказским, иранским, тюркским, палеоазиатским, финскому языкам, санскриту. В 1849 - 1862 гг. издал в Санкт-Петербурге посмертно труды М. А. Кастрена по этнографии и лингвистике в 12-ти томах на немецком языке; перевел на немецкий язык финский эпос "Калевала" и др. В 1856-1878 гг. директор Этнографического Музея Императорской Академии наук. В 60-е гг. XIX в. вместе с академиками Ф. В. Овсянниковым, А. А. Штраухом и Л. И. Шренком выступил с проектом создания в системе Императорской Академии наук Центрального комплексного музея путем объединения Этнографического и Анатомического музеев и концентрации в нем коллекций по этнографии, антропологии и археологии. Был почетным членом многих научных зарубежных обществ по этнографии и лингвистике. О нем: Энциклопедический словарь. Издатели Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон. СПб., 1903. Т. 39, 39А, полутом 78. С. 597 - 598; Русский биографический словарь. СПб., 1911. Т. 23. С. 308 - 310.


Е. Kreinovich
A Complaint against the Directorate of Public Prosecutions.

(Summary)

August 5, 1937, while in a Leningrad jail waiting to be sent to a labor camp to serve his sentence, E. A. Kreinovich sent a "Complaint" to Procurator-General of the USSR A. Vyshinsky requesting a retrial. This document contained a detailed description of all stages of his life, especially the tragic days and months since his arrest on the night of May 21, 1937, to his trial on January 7 - 8, 1938. This "Complaint" is a document of a great emotional power, describing the suffering of an innocent man flung into the cruel and tyrannical mechanism of a totalitarian regime, subject to all manners of humiliation and torture.
The text of the "Complaint" was prepared for publication by A. M. Reshetov, with his commentary.
_____________________

* Подготовка текста к печати, публикация и комментарии А. М. Решетова.







18






5