Эдмунд Плоский.


О БРОНИСЛАВЕ ПИЛСУДСКОМ


ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

     В начале 1918 года ко мне обратилась пани доктор Длуска (сегодня ее уже нет) с предложением написать воспоминания о Б. Пилсудском, не особенно заботясь о литературной форме, замечая, что это будет жизнеописательным материалом, который обещал написать Стефан Жеромский [1]. Охотно согласился я на это. Но поскольку был сильно занят основной своей работой и к тому же дополнительным заработком в частных и в общественных организациях, а писательских навыков у меня не было (да и нет), написание этих  воспоминаний затянулось. А когда наступили прекрасные осенние дни, полные упоения, мечтания и надежд, что начатый мною труд столь короток по сравнению с нынешней жизнью, я стал идею написания еще больше оттягивать и в итоге о ней забыл совсем. С пани Длуской мои отношения, преимущественно эпистолярные, оборвались, с Жеромским по воле судьбы не было случая встретиться. Ко всему тому по приглашению руководства Министерства Юстиции я оставил свою работу в земледельческо-общественной организации в Кракове и поступил в судейскую коллегию во Млаве, чтобы принимать участие в закладке фундаментов по строительству своего государства по своей специальности как юрист. А о рукописи совсем забыл. Она осталась в конторе земледельческого синдиката, где-то затерялась в бумагах  этой организации. Прошли года. Работал я на должности председателя окружного суда во Влоцлавеке. Не помню точно, но было это между 1924-1929 годами. Я получил от незнакомого мне литератора из Варшавы  пана Помазаньского [2] письмо с просьбой написать воспоминания о Брониславе Пилсудском, необходимых ему для написания очерка о нем. Тут я вспомнил о пропавшей своей рукописи и благодаря моим приятельницам из конторы той прежней моей работы п.п. Войцеховской и Домаглярской удалось мне эти рукописи найти. После некоторых дополнений и исправлений я лично привез ее в Варшаву и вручил Помазаньскому. И с тех пор рукопись для меня вторично пропала. Пан Помазаньский очерк так и не написал и рукописи не возвратил. Не думаю, что она уцелела, хотя считал ее своей собственностью и уверен, что тот должен был мне ее вернуть или, по крайней мере, сообщить о судьбе моего труда. Но он этого не сделал.
     Однако личность св. памяти Б. Пилсудского заслуживает того, чтобы о нем было известно для будущей нашей истории и культуры. А сегодня я едва ли не единственный свидетель, которому есть что сказать перед этим будущим трибуналом истории, как его товарищ на протяжении десятка лет каторги и лично близкий его друг. Приступаю вновь к написанию своих воспоминаний. Не будут они более ценны, чем прежние, ибо промчалось надо мною 20 лет, и я стою уже у финиша своего земного путешествия. Не все от того времени вспомнилось, не все предстало в прежнем свете. Помимо всяческих старений довлеет над нами доля субъективизма. Может, это не будет в ущерб для правды, но и наверняка не сможет принести вред для идеалистического воображения, которое было во мне после утраты друга, а это подсказывало мне  не раз забыть о его слабостях и недостатках, столь присущих всем нам смертным.
     С Брониславом Пилсудским познакомился я на Сахалине в августе 1887 года, через год после моего пребывания на острове [3]. Я уже несколько попривык к каторжному быту и был знаком с существующими здесь порядками. Из Одессы на Сахалин ежегодно прибывали три парохода, привозившие новые партии каторжников. И прибытие парохода всегда было для нас своего рода праздником, ибо сопряжено с  привозом свежих вестей с мира. А значит,  таким праздником долгожданным было и то прибытие судна из Европы. Мы  целые   недели с нетерпением и интересом ждали этого европейского гостя.

 

Фото 1. Эдмунд Плоский.

Тем более это касалось нас, политических ссыльных, надеясь, что прибудут новые товарищи-изгнанники. В первый день было трудно попасть на пристань, там господствовала толкотня и, кроме службы, туда никого не пускали. К вечеру новых арестантов разместили по казармам, а уже на следующий день с ними легко уже можно было встретиться. Прибыл я туда в утренние часы. Новоприбывших было несколько. Познакомились, назвали свои фамилии, но никого из общих знакомых не нашли. Да и на первый взгляд нам казалось, что все они россияне: Канчер [4], сын предводителя дворянства Киевской губернии; Горкун [5], Волохов  [6] и Бронислав Пилсудский, поляк. Фамилия не была мне знакома, и я все же принял его за русского. Позже, разговаривая с этой молодежью, я узнал, что 1-13 марта состоялось плановое покушение на Александра III, наивно скопированное с покушения 1881 года на Александра II. Но это новое покушение планировала молодежь, взятая "на мушку" полицейскими провокаторами. Самому старшему из списка не исполнилось и 21 года, некоему Генералову [7]. Он был повешен, кажется, повешено и еще несколько, а мелюзга получила сроки по 10 лет и была выслана на Сахалин. Позже узнал я, что Пилсудский был поляком, который не принимал участия в покушении, а втянут был в это дело по какому-то чудовищному стечению обстоятельств. Среди группки ссыльных был один пожилой мужчина с меланхоличным и одушевленным взглядом, он, как я позже узнал, какой-то заговорщик, который непосредственно принимал участие в покушении на царя Александра II [8]. Его приговорили к долгим годам каторги, сидел в Шлиссельбургской крепости, тогдашней тюрьме для политических, был там несколько лет, что совсем его духовно преобразило: из революционера стал набожным, до наивности верующим христианином, предавшимся полностью размышлениям о делах вечных. Я пригласил их обоих, т.е. Пилсудского и его, назвавшегося Иваном Павловичем Ювачёвым, он бывший морской офицер. Но Ювачёв приглашения не принял, нашел какую-то отговорку. Пошли мы вдвоем с Пилсудским ко мне. Он был очень угнетен. И это понятно в его положении. Но во взгляде было нечто большее – отчаяние. Мы с женой старались всячески успокоить его. Но это производило на него обратную реакцию, вызвало нервный срыв, он заплакал, словно ребенок. Бронислав не мог с собой совладать. Его терпение сорвалось и переходило ту меру поведения, которая присуща революционерам, знающим, сознающим, что их ожидает. Когда я об этом сказал, он ответил: "Но я ведь никогда не был социалистом, тем более революционером. Ваша жизнь на острове может дать вам какое- то оправдание и объяснение, ведь вы знаете, за что страдаете. Я этого не знаю". И здесь началась его исповедь – повесть о его судьбе. "Моей мечтой, – рассказывал он, –  была подготовка к научной деятельности. С таким намерением я поступил в Петербургский университет и все свое время посвящал учебе.



  Фото 2. Бронислав Пилсудский.

Приятелей среди коллег у меня было очень мало. Из школьных товарищей поддерживал связь с Канчером, он самый давний мой друг, с гимназической скамьи, но о его нынешней деятельности ничего мне не известно. Материальное положение родителей моих было не тяжелым, а значит,  на жизнь мне хватало, и я снимал, будучи студентом, довольно большую комнату с отдельным входом. Однажды Канчер попросил меня, чтобы я на один вечер дал ему для товарищеского собрания свою комнату. Я охотно согласился, тем более, что в этот вечер я собирался в театр и был уже у меня на руках билет. Дал я ему ключ, и условились, куда он после собрания должен его положить. Вернувшись, ничего подозрительного в комнате, наполненной папиросным дымом, я не узрел. Повторялось так несколько раз. Не допытывался я у Канчера, какой характер носят эти  собрания. Я был убежден, конечно, что собрания эти носят хоть и нелегальный характер (думал, они имеют характер  какой-либо пропаганды в рамках студенческого самообразования, такие кружки случались в студенческой среде), но я ни на минуту не подозревал, что это совещания политических заговорщиков. А именно так оно и было. Собирались там члены кружка, готовящие покушение на царя, там совещались и, похоже, сооружали бомбы. Рождество я провел в Вильне, а там, в моей комнате Канчер проводил свое собрание. В половине марта (старый стиль) меня арестовали. Я все это приписывал какому-то недоразумению. Был очень удивлен обвинениями в мой адрес. И не мог, как бы этого ни желали жандармы, в чем - либо признаться, ибо по существу ничего не знал и не догадывался. О каком-то покушении на царя ходили слухи, но думал, что это байки. О том, что Канчер был арестован, я еще ничего не знал. Оказалось, что Канчер сломался и не только рассказал жандармам, что я ему предоставлял помещение, что было правдой, но, видимо, в состоянии депрессии признал подсунутое ему жандармами лживое показание, якобы я знал о целях собраний и сам входил в список заговорщиков. Вскоре состоялся суд, в мои показания не поверили, даже наоборот, признали меня одним из руководителей, тем более, что якобы я скрывался за спинами других и подставлял их. В глазах судей и жандармов я был тем более опасным преступником, что сознаться в вине не хотел. И только мой возраст-19 лет – спас мне жизнь. Меня приговорили к 15 годам каторги, а заговорщики, которых взяли на Невском проспекте с бомбами в руках – Волохов, Горкун,  Канчер – получили по 10 лет"

   Пилсудский заручился моим обещанием, что я никому не расскажу о предательстве Канчера. Во время следования в ссылку на  судне Канчер сознался ему в своей вине и просил прощения. Пилсудский ему простил и не хотел, чтобы товарищи по изгнанию узнали об этом и выволокли это дело на суд божий.

   Рассказ этот глубоко меня потряс. Напрасно погублена человеческая жизнь. И с того дня родилось во мне чувство к нему более глубокое, чем к брату.


Фото 3. Михаил Канчер.


Первые дни, обычно еще свободные от работы, мы проводили вместе в откровенных разговорах. Познал я в эти дни духовную сущность этого человека, Бронися. У него был легкий, мечтательный характер, более подстать женскому, нежели мужскому.
     Детство его прошло в достатке, любви и уцелевших еще кое-где с давних времен патриархальных отношениях. Об отце говорил мало, да и не любил о нем говорить. Разве что попутно, в других воспоминаниях приходилось упоминать об отце, но эти сведения были краткие, урывками. Не мог и не хотел говорить плохое, а хорошего, видимо, нечего было сказать. Из этих кратких фактов, которые мимо его воли срывались из его уст, я составил себе некое мнение о его отце. Был он закоренелым аристократом, помнящим всегда княжеское происхождение его рода. Позже, но уже не от Бронислава, а от его младшего брата, Юзефа, я узнал несколько больше о княжеском происхождении рода Пилсудских. Прадед его был якобы единственным из семи литовских князей, на которых опиралась мощь  Гидыминов, Витольдов- рода Гинетов. Значительно позже, где-то в конце ХУ1 века или даже позже родовая фамилия Гинетов присоединена была к названию поместья Пилсуды. Был это князь Гинет на Пилсудах, а проще – Пилсудский. Первая фамилия осталась только в традиции, может, как приставка. Знаю от Бронислава, что его отец обладал большими музыкальными способностями, хорошо играл на фортепиано и даже сочинял свою музыку. Но исполнял свою музыку только на приемах гостей – элиты, с которыми имел дружеские отношения, после чего свои ноты сжигал, как он выражался, для того, "чтобы голота не  опубликовала их". Была это гордыня  ко всем и вся, кто таким происхождением от рода поколений не мог похвалиться. Но, наряду   с    этим,    это уже    мое предположение, не складывалась у него жизнь и положение в ней.



Фото 4. Пётр  Горкун.

Никаких дополнительных фактов из его жизни ни Бронислав, ни более сдержанный в рассказах о детстве Юзеф никогда так и не вспомнили. Бронислав вспоминал, что поместье отца и матери включало 22 небольших усадьбы. Это были магнаты. Так было в детстве Бронися, а когда 20 летний юноша оказался  на Сахалине, от этого богатства не осталось почти ничего, поэтому, как говорил Бронислав, не мог совершенно рассчитывать на материальную помощь из дому. Плохи, знать, были дела у князя Гинета. Был ли гулякой – не знаю. Из других рассказов, в частности, из рассказов о матери,  я предполагаю, что, может, это были показные роскошные банкеты в их доме, а за ними скрывалась более скромная жизнь Пилсудских. Может, это последствия участия в восстании  63 года? [9]. Нет, никакого, даже опосредованного участия  в этом движении он не брал, и не сочувствовал ему, а поэтому трудно предположить, что на него могли свалиться тяжелые удары со стороны муравьёвских властей. Но следует предполагать, что у этого     аристократа  был    недостаток, порок, присущий



  Фото 5. Степан Волохов.

многим аристократам – неумелость, неприспособленность. Не умел вести хозяйство, не разбирался в людях, не умел окружить себя ими. Из некоторых лаконичных замечаний Юзефа можно догадаться, что так же, как и в музыке, были у него  в ведении хозяйства свои задумки, может, даже и хорошие, но воплотить их в жизнь сам не смог и не мог доверить исполнения задумок другим способным и доброжелательным людям. Так что воспоминания  Бронислава об отце не были лестными. Зато о матери он отзывался с вожделением. Не помню, жила ли она еще в то время, когда с ним случилось это несчастье, или ее уже не было [10]. Из рассказов Бронися, подробностей из ежедневной жизни, образ пани Пилсудской предстает очень выразительно. Была эта женщина исключительных достоинств. Родом она из известной в Литве, повсеместно уважаемой семьи  Биллевичей. Образ жизни этой семьи, должно быть, был исключительно благородный и чистый, если эта женщина выработала в себе такой благородный, полный любви к детям и всем окружающим, характер. Мне кажется, что она в супружеской жизни не была счастлива. Не было у нее глубокого чувства любви к мужу, думаю. А супружество ее, как и у многих женщин ее сословия, было заранее спланировано ее родителями не столько из взаимности чувств, сколько из-за материальных интересов. Делаю из этого вывод, судя по рассказам Бронислава, она всегда была печальна, редко улыбка озаряла ее лицо, и только к детям трогательная, любящая и даже веселая, улыбающаяся. Видимо, всю глубину своего любящего сердца отдала детям, которых безгранично любила и желала иметь их как можно больше. Возможно, эта печаль на ее лице была из-за состояния ее здоровья. Видимо, не было оно крепким и подорвать его могли слишком частые роды. Самый старший, Бронислав, был всего на 11 месяцев старше своего брата Юзефа. И последующие дети появлялись на свет в столь невеликих промежутках времени. А было их много, где-то «надцать» рождений [11]. Большинство детей умерло в раннем детстве. По словам Бронислава, из его воспоминаний, возникает образ женщины, постоянно лежащей в постели – этого требовало или состояние дородовое или послеродовое. Было много среди рожденных детей ненормальных. Одна из дочерей умерла в Кобижине как умственно отсталая. Бронись рассказывал также о каком-то своем брате, который страдал клептоманией. Очень часто надо было спасать ситуацию, многократно возмещая ущерб, чтобы скрыть позор всей семьи. Не называл мне имени этого брата, да я и не спрашивал его никогда об этих семейных отношениях. Наконец, говорил, нашли ему какую-то должность в Сибири, где и пропал, и известий о нем семья не получила.
     В пику отцу мать проводила в домашней жизни демократические отношения: дети обращались к обслуге "проше пана" или "проше пани", а обслуга к детям обращалась на "ты". О себе Бронислав говорил, что был спокойным, тихим мальчиком, никогда не шалил, играя, не любил показывать свою силу, не навязывал своей воли другим ребятам-ровесникам. Даже напротив, сам подпадал под влияние других. Со всеми, с обслугой всегда жил мирно. Командовал над всеми и наставнически вел себя его младший брат Юзеф, живой, подвижный, постоянный озорник. И постоянно его окликали, слово "Юзек" постоянно слышалось то тут, то там. Потом сокращенно остался только окрик "Зюк", он и сопровождал все его детство, молодость и зрелый возраст. Когда же в последний раз видел я его в Сулеювеке, в апреле 1924 года, то в этом уже близком к старости возрасте ему было  неприятно вспоминать об этой детской "кличке". И ничего удивительного в этом нет, ведь к этому времени он уже был очень известной личностью, великим для окружающих его людей.
     Бронислав был полной противоположностью своего брата. Не стремился властвовать, навязывать свою волю, желал лучше уступить другим. Женский характер. Так же и в дальнейшей жизни хотел на кого то опереться, нуждался в чьей-то помощи, за что щедро платил своей искренностью, простотой, братским сочувствием. Никогда не был "великим" и никогда не желал им быть, и чувствовал себя более тихим, угнетенным и даже ущербным…
     Многое из того, что я написал, узнал уже при первом знакомстве с ним, и на протяжении тех нескольких или несколько более дней, которые после прибытия на остров в Александровске пребывал он, ожидая назначения от "властей", где ему отбывать наказание. Так,  в разговорах, проводили мы с ним целые дни. Только около девяти вечера он должен был возвращаться, чтобы не опоздать на тюремную "поверку"  (перекличку), которая в тюремных казармах проходила всегда в 9 вечера. Однако многие детали я узнал от него позже и сегодня мне уже трудно различить, что я узнал при первом нашем знакомстве, а что позднее.
      О своих годах пребывания в гимназии рассказывал скупо, или, может, эти рассказы мне не запомнились. Также немногое помню из его университетских лет. Не помню даже, на каком отделении учился, но кажется мне на факультете естествознания, но в этом я не уверен. Но точно помню, что влекли его гуманитарные науки и в первую очередь социология и этнография. Но этот период его жизни был столь коротким, едва 6-7 месяцев, что он и сам еще не сориентировался, что его больше привлекало, но интересовало его в этот период, как и всех моих близких товарищей, все, что было нешаблонно. Но пребывание на Сахалине, в первобытных условиях, встреча с людьми, стоящими на каком-то первобытном уровне развития, толкнуло его, побудило его интерес к социологии и этнографии. Толкнули его на это не столько его умственные способности, сколько склонность к чувственности, потребность сердца, которая его всегда направляла в сторону более бедных или социально ущербных. А таким элементом был именно народ айнов, гиляков или других первобытных людей этого острова. Так что благостью для Бронислава был приказ поселения его, как и других, прибывших с ним политических каторжников, вглубь острова в округе т.н. Тымовском и назначено ему поселиться  в главном центре этого округа – селении Рыковском. И это было положительным вдвойне: во-первых, он отдалился от административного центра острова, где стирались между служащими разные личные интересы, господствовала атмосфера интриг, взаимных доносов и жертвами доносов в основном-то и были мы, политические ссыльные. Так что наше существование в Александровске было очень неспокойное, скандальное. Но что правда, судьба людей там в большей степени чем у нас зависела от воли самоуправца, против которого не было даже той тоненькой ниточки для апелляции, которую имели мы в Александровске в лице губернатора. Но вместе с тем положительной стороной было то, что во главе Тымовского уезда стал человек умный, простой , сибирский казачий сотник Бутаков [12]. Может, еще с дальних времен польского восстания, либо еще каких-то знакомств со ссыльными этой каторги, Бутаков к политическим ссыльным  относился доброжелательно. Лично я его не знал, но все, что я о нем знаю, пишу, что он был человек твердого характера, хороший администратор, знающий цену людям и столь независим, что не боялся врагов, терпеть не мог наушников и предательских нахлебников.
     Для Бронислава это было благом в тяжелый период обязанностей и  тяжестей, которые лежали на каторжниках. Вторым благом для души было сближение его с туземцами, которые жили в соседнем селении, и это дало возможность знакомства с их жизнью, обычаями и даже языком.
     Для нас разлука со столь приятным человеком была досадной. Нас разделило расстояние в 60 верст, дороги проезжей, при пешем путешествии через горы она сокращалась до 40. Надо было идти весь день. Это, конечно, утомительно. А если к этому прибавить трудности с получением паспорта, то ясно, что даже увидеться раз в году было очень сложно. Но и такое бывало. На протяжении 9 лет пребывания на острове виделись мы с Брониславом всего несколько раз и дни эти были для нас настоящим праздником. В остальном  связь мы поддерживали перепиской по случаю приезда  кого-либо из  оседлых. Оказия такая встречалась, впрочем, нередко.
     Каторга для Бронислава оказалась менее тяжелой, чем для нас, поселившихся в Александровске. Начальник, казачий сотник Бутаков часть присланных ему политических ссыльных задействовал себе в помощь для подъема хозяйства, а оно уже было с постройками. Осели там Александрин [13], Волохов, Горкун и еще несколько, фамилий которых я не запомнил, а лично с ними не был знаком. Заложили там поначалу нечто вроде толстовской общины с  намерением вести "идеальное хозяйство". Но очень скоро кончилась та идиллия. Более практичный и энергичный, чем другие, донской казак Александрин без церемоний завладел чужим скотом или лошадьми, которых соседи пустили пастись  на общую землю. Это очень возмутило его коллег-идеалистов, которые хотели на практике применить принцип непротивления злу насилием. Начались ссоры, споры, которые в итоге закончились тем, что Александрин отстранил своих сотоварищей, а может они и сами отошли, и начал сам вести хозяйство, получив от своих сотоварищей кличку "кулак". Собственно, по сути они были правы, и доказательством этого был факт, что хоть Александрин и считал себя социалистом и был вроде бы противником  частной собственности, но защита своей собственности превысила допустимое до такой степени, что однажды ночью, застав в своих владениях вора, который там прятался, выстрелом из револьвера убил его или тяжело ранил. Суд его оправдал, посчитав это случаем обороны, но, честно говоря, это было злоупотребление обороной, ибо вор был безоружный, а физической силой Александрин его превосходил. Случилось это уже после распада коммуны.
     Пилсудский и бывший морской офицер Ювачев получили интеллектуальное занятие, что вполне им соответствовало, неприспособленным и непрактичными. Бутаков поручил им работу в канцелярии округа, где все дела касались в основном заключенных. Но это занятие для Бронислава было совсем неподходящим. В этой роли он пребывал недолго, не более полугода. Бутакову был предложен проект создания метеорологической станции в Рыковском, что собственно с научной точки зрения было очень желательно, но сомневаюсь, что этот казацкий сотник это понимал [14]. Но для Пилсудского и Ювачева это было благом. Вместо каторги им было поручено делать метеорологические наблюдения. Бутаков, отдав в распоряжение наблюдателей большой дом с огородом, в придачу дал для обслуги какого-то грузина. А там для одного–то было не так-то уж много работы. Так что устроились они довольно-таки сносно. Ювачев, который во время двухлетнего пребывания в Шлиссельбурге, не только отказался от своих социально-революционных мечтаний, но стал очень набожным приверженцем  православия и выписал себе с десяток  различных единых библий и евангелий, разложил их на доске вдоль самой длинной  стены комнаты и целыми часами изучал и сравнивал тексты разноязычных библий. Пятницу или субботу тщательно постился, а в воскресенье пел в церковном  хоре и лишь после службы принимался за еду. Пилсудский не был набожным, хотя религиозные чувства  были у него довольно сильными. Но, видимо, мать привила в нем довольно глубокую веру в бога и привязанности к католицизму. Но молодость неохотно уносится мыслями к загробным молитвам, которые в этот период кажутся им далекими. Его притягивала к себе жизнь, а в жизни его интересовали люди. Так что пример Ювачева не увлек его за собой. Но, собственно говоря, Ювачев был очень терпимым, никогда никому не старался навязывать свои идеалы, убеждения. Так что между этими людьми была полная гармония. Ведь и Бронислав никогда никому ничего не навязывал. Сам был терпимым к другим и одновременно фанатиком веры. Помню, как однажды, воспользовавшись его пребыванием в Александровске, я хотел передать через него для кого-то из товарищей пачку табаку. Он отказался, мотивируя тем, что табак – это дьявольское растение. И только после долгих уговоров согласился взять, но потребовал, чтобы тщательно упаковали это "зелье" и сделали надпись на свёртке, что это лекарственное "зелье". Это был компромисс с совестью, напоминающий аналогичную еврейскую практику.
     Жизнь Бронислава складывалась довольно сносно. Несколько семейств из местных чиновников, познакомившись поближе с двумя одинокими мужчинами, вошли с ними в приятный контакт и оказывали им по возможности свою помощь или, по крайней мере, благожелательность. Хороших отношений с властью не испортил даже один неприятный для тюремного руководства факт, а именно, сообщение каким-то таинственным путем для заграничной прессы  об издевательстве со стороны надзирателей и высших чинов тюрьмы над заключенными,  которые там в жутких условиях пробивали сквозь леса и топи телеграфную линию. Условия  жизни были там действительно невыносимые, люди опухали от бесчисленного гнуса, мошкары, кишащих в болотах, массово убегали, умирали от голода и истощения, сами себя обрекали на увечья, лишь бы избежать впредь этих работ. Было это громкое «онорское» дело [15]. Виновниками этого повсеместного разглашения повсеместно считали политических преступников, но доказательств не было. Не отразилось это и на отношении к Брониславу.
     Было бы все сносно, если бы не состояние здоровья. Все мы прошли через эту болезнь нервов  - тоску по свободе и родном крае – ностальгию. Бронислав же переносил эту болезнь в более острой форме, а к той присоединялась другая хроническая болезнь, требующая длительного лечения и глубоко поражающая нервную систему. Через несколько лет он стал очень ослабленным и исчерпанным. Однажды на товарищеском собрании читал он свой реферат и на каком-то моменте не смог дочитать его, …уснул. Другой раз у некоего товарища не успел одеть на себя пальто и уснул в полулежащей позе, облокотившись о столик. Случайно это заметили и привели в сознание.
     К этому присоединились досада, неприятность по делу Канчера. Как я уже упомянул, его измена была для товарищей тайной. Бронислав искренне его простил. Знали ли об этом другие – не знаю. Во всяком случае никто из них тайну не выдал. Кстати, Канчер был очень симпатичным молодым человеком, даже очень интересной личностью. Психический надлом в тюремной атмосфере и специфичных условиях дознания, моральное давление – это случалось часто, а среди российских деятелей таких надломов было очень много и то среди очень ценных в чем-то людей.
     На Сахалине Канчер был помещен в малой тюрьме, немногим более десяти вёрст от Рыковского [16]. Там завоевал себе доброжелательное отношение не только со стороны своего начальника тюрьмы, но и среди заключенных. Через какое-то время его влияние на ход тюремных дел стало настолько сильным, что он руководил делами тюрьмы и эта тюрьма стала образцовой. Исчезли телесные наказания, столь распространенные в других тюрьмах, заключенных стали лучше одевать, возросла и производительность их труда. Это было заслугой Канчера и казалось, что жизнь его течет спокойно и навсегда похоронена его тайна.
     Однако случилось иначе: отчет об этом процессе со всеми подробностями был опубликован в издаваемой в Лондоне известной фракцией российских революционеров газетке «Свободная Россия». Один из членов этой фракции, некий Баранов, занимая положение представителя Добровольного флота во Владивостоке, наладил со мной контакт, предлагая организацию побега с Сахалина  для нескольких заключенных. Имея личный контакт с моряками торговых иностранных судов,  он гарантировал успешный побег. По различным причинам, преимущественно из-за различных распрей между фракциями, дело о побеге было заброшено. Но за период этой переписки с Барановым, которую организовала и вела моя жена, он прислал на Сахалин несколько номеров этой газетки. Я не успел еще прочитать эти номера, как кто-то их у меня взял и пустил по кругу для чтения. Дело Канчера всплыло.
     Несмотря на заступничество со стороны Пилсудского, среди ссыльных вспыхнуло возмущение. Вожаки, а были ими  исключительно административно-ссыльные Штернберг, Суворов [17], учинили суд над Канчером, и этот товарищеский суд лишил Канчера чести и доверия и отторг из товарищеского круга. Не было бы это трагедией для посредственного человека, тем более что товарищество было далеко от единомыслия, согласия и взаимной благожелательности. Но для Канчера это было трагедией. Не перенес он этого и покончил жизнь самоубийством, даже двойным, потому что кроме пули принял яд на случай, если бы пуля не убила.
     Для Бронислава, человека по натуре чувствительного, притом ослабленного вследствие нервного расстройства, это был очень болезненный удар, усугубивший его состояние здоровья. В таких случаях люди столь чувствительные в изгнании часто  гибнут. Естественно, обречены или на общение со своими коллегами-ссыльными или на одиночество. Одиночество в таких условиях сродни гибели, особенно по постоянной тоске по родному краю, обычной болезни изгнанников. А общество людей, от которых бы хотелось бежать куда глаза глядят, мучает и усиливает нервное и духовное расстройство.
     Дело Канчера, собственно его финал, должны были вызвать размолвку между ним и его ссыльными товарищами и обострить его одиночество. Один из моих товарищей из процесса – Янович – человек по характеру очень похожий на Пилсудского, будучи сосланным из Шлиссельбургской тюрьмы в Якутию, столкнувшись на месте с взаимными ссорами, мелочными жизненными конфликтами среди сотоварищей, стал одиноким, но не выдержал этого одиночества и покончил жизнь самоубийством.
     Бронислав был счастливее его, ибо нашел в своем одиночестве цель жизни. Сблизился с туземцами – айнами и гиляками, у которых поблизости были жилища. Его заинтересовала жизнь и культура этих первобытных племен, а более близкое знакомство с их жизнью, более глубокое познание их духовности, породило в нем даже любовь к ним. Стал их почти ежедневным  гостем, охотно часами вел с ними беседу, изучал их язык и стал для них не только добрым советчиком, но и постоянным другом. Познакомившись с их обычаями и образом жизни, мог уже давать им практичные и очень ценные советы в их взаимоотношениях с прибывшими сюда россиянами, особенно российскими властями, которые с их точки зрения более благожелательно к ним расположены. Следуя этим путем, обрел полное доверие туземцев, которые со всеми своим проблемами стали обращаться к нему за помощью и советом. Российские власти на Сахалине не вмешивались во внутреннюю жизнь туземцев; налогов на Сахалине не было, навязывания православной веры тоже не было, а, значит, не было этих болезненных точек столкновения, которые вызывали антагонизм между туземцами и россиянами в Сибири. Не налегали на туземцев попы, не вмешивались в их жизнь, не навязывали христианство, единственно, что их там притягивало,  это богатство туземцев – соболи и другие ценные меха, за которые и спаивали их водкой. Гиляки и айны на Сахалине собственно были независимы от российских властей, сами организовывали свои хозяйственные взаимоотношения, раздел сфер охоты и рыболовства между родами, были у них и свои "суды", если кто-то нарушал их порядок, жизненный уклад. Они сами регулировали свои отношения, и эта практика сложилась со времен, когда они были единственными хозяевами на острове. А когда появились здесь пришельцы, сильнее не только более высокой культурой, но и силой и организацией власти своей, которая их всегда защищала и была, конечно,  субъективной, то уже старые обычаи, порядки, прежний жизненный уклад был недостаточен. Нужно было все чаще обращаться за советом и помощью к белому человеку. А кто же для этого более соответствовал и вызывал их доверие, чем "красивый Брониславчик", как ласково Пилсудского называли айны. Так вот этот "прекрасный Брониславчик" стал для гиляков не только советчиком, учителем и другом, но и истиной в последней инстанции. Айны обычно по своим обычаям воров наказывали, отсекая им руку (видимо, только в их племени был такой обычай). Но было несколько случаев, когда "красивый Брониславчик" отклонил такой приговор и заменил его денежным штрафом. И это было принято айнами повсеместно. Однако не все его начинания удавались ему. Намеревался он привить гилякам земледелие. Предполагал, что переход от охотничьей и кочевой культуры к культуре земледелия – только дело техники. Не предполагал, что здесь запрятаны глубокие духовные корни, которые не позволяют так просто перейти от одной стадии развития  в другую.
     Начал осуществление своей задачи с наипростейшего - посадки картофеля. Легко добился у власти куска земли, собрал несколько молодых гиляков, обеспечил их мотыгами и лопатами и начал обучать обрабатывать землю. С копанием и выравниванием почвы дело пошло легко. Молодежь даже заинтересовалась новой для них работой, сделали на поле грядки. Несколько труднее пошло дело с посадкой, потому что тут молодежь стала сомневаться, зачем надо было бросать в землю ценный продукт, который и так можно было с удовольствием съесть. Но потом начались более серьезные трудности. Молодые земледельцы были на удивление нетерпеливы в ожидании результатов своего труда. Уже через несколько дней стали донимать вопросами, где это растение вырастет. Ответы инструктора их не удовлетворяли и не убеждали. Через некоторое время стали убеждаться, что на самом деле растение растет, стали подкапывать саженцы и, конечно, испортили весь ранее затраченный труд. Ждать несколько месяцев результатов своего труда было просто не под силу для первобытного сознания. Так что до сбора урожая не дошло, проба не удалась. А уже в следующем году не нашлось охотников на эту работу.
     В 1897 году российское правительство объявило (впервые) всеобщую перепись населения. На Сахалине местные власти решили воспользоваться помощью политических ссыльных, которые не отказались внести свой вклад в это культурное мероприятие. Кстати, если этот замысел и удался и во всей Сибири, то в этом заслуга прежде всего политических ссыльных. На Сахалине этой работой в сфере туземцев занимался исключительно Бр. Пилсудский [18]. Он объехал ради этого значительную часть южного и северного Сахалина. Только благодаря тому, что эту перепись среди айнов и гиляков делал "Брониславчик", никто из них от переписи не укрывался и наоборот, сами к нему приходили и давали точные о себе сведения. И намного хуже обстояли дела среди российского населения.                                       

                                            
ВТОРОЙ ГОД ПРЕБЫВАНИЯ НА ОСТРОВЕ
                                                                   
     В годовщину моего пребывания на Сахалине мы ожидали нового пополнения – прибытия судна из Европы.
     Август – начало сахалинской осени.  Как обычно, сырость, морось, туман, проникающие сквозь одежду, пробирающие до костей. Сигнал причаливания судна, а, значит, спешу, преодолевая около двух километров, на пристань. Примитивным было портовое оборудование: деревянный помост, покоящийся на толстых бревнах, Засыпан внутри камнями, имеет форму угла. Помост выдвинут в море. Каждый год его в щепы разбивали зимние вихри, а весной все это восстанавливали вновь, выдвигаясь каждый год все глубже в море. Берег все больше заиливался. Со временем эта "шея" помоста удлинялась. На краю помоста, несколько расширенном, построили будку, она служила канцелярией для служебного персонала. И это все, что я могу сказать про этот порт. Суда останавливались где-то в 4-6 км. от берега. Они ничем не были защищены от ветра, а когда он усиливался, поднимали якорь и убегали от берега как можно дальше. Так что выгрузка продолжалась иногда неделю и более. На помосте стыли длинные ряды новоприбывших арестантов, ожидающих дальнейших распоряжений. Точно также как мне пришлось пережить это в прошлом году. Пока я не мог ни от кого узнать, есть ли политические. Никто не знал, видимо, еще не все были спущены на берег. На второй день я пошел на разведку к тюремным баракам. Еще и сейчас доступ к ним был свободен,  бараки не были огорожены, как обычно для эмигрантов. И здесь я нашел новых товарищей – каторжников. Групка молодежи – приговореная за подготовку нового покушения на царя Александра III. Было это, как оказалось, полицейской провокацией наивно скопированного покушения на Александра II, назначенного на тот же самый день1/13 марта 1886 года. Участниками были несовершеннолетние. Самого старшего – Генералова – за покушение повесили. Вроде бы ему  не исполнилось еще 21 года, остальные 19-20-летние. Нескольких из них и прислали на Сахалин на 10-летнюю каторгу. Канчер – сын предводителя дворянства – знати Киевской губернии, Горкун, Волохов и поляк,  Бронислав Пилсудский – все студенты – первокурсники. Это была одна группа. Другую составляли ссыльные из юга России, не знаю, за что осужденные: Александрин, Чернов [19] – донские казаки, и несколько других, чьих фамилий не помню. Наконец одиноко и в отдалении от этих людей шел человек уже постарше, морской офицер, Иван Павлович Ювачев, сын какого-то  чиновника в администрации царского дворца. Был осужден двумя или тремя годами ранее за участие в изготовлении взрывчатки для бомб, уготованных Александру II. Помещен был в Шлиссельбургскую тюрьму. Там пробыл несколько лет, там же и погас его революционный пыл, а его место занял мистический революционный экстаз. Стал он человеком глубоко верующим и соблюдающим до перебора религиозные обряды. Даже производил впечатление человека психически больного. Возможно, это и было началом такого заболевания, там, в Шлиссельбурге, не мудрено было свихнуться, что и случалось с его узниками. Изоляция, отсутствие связи с внешним миром, исключительно мистическая и религиозная литература, доступная им, никакого противовеса ей – все это продолжалось годами и способствовало развитию болезненного одностороннего восприятия, а для энтузиастов, какими и были революционеры, это оборачивалось новым экстазом. После нескольких лет пребывания на Сахалине Ювачев значительно успокоился, эти чрезмерности его исчезли, однако осталась глубокая религиозность. Я познакомился с ним, хотя поначалу держался он отчужденно и не допускал близкого контакта. Позже мы с ним сблизились и искренне подружились. На Сахалине он не ощущал всей тяжести каторги. Его использовали на умственном труде, через несколько лет стал работником метеорологической станции, позже, как знающий дело моряк,  занимался измерениями залива в Александровском порту. В итоге благодаря хлопотам своего отца, после нескольких лет пребывания на Сахалине получил амнистию и вернулся в Россию. Во время моего пребывания в Кракове мы стали с ним переписываться. Он работал контролером  сберкасс в Царстве Польском и посетил меня в Кракове перед самой войной. Но тогда уже  как-то нам нечего было сказать друг другу. Он возгордился, стал угодливым царским прислужником, со всеми вытекающими из этого последствиями, ярым проповедником православия  и даже русификаторства.
     Более глубокая дружба завязалась у меня с Пилсудским. Помню этот первый день встречи с ним, какую почувствовал я великую радость его, когда услышал первые на Сахалине польские слова. Привел я его к себе домой. Здесь он как ребенок расплакался и искренне, во всех подробностях рассказал о причине своей ссылки. Был жертвой трагической судебной ошибки, столь часто встречающейся в системе российской справедливости. Было у него несколько товарищей – россиян,  он с ними учился в гимназии, и в Петербурге с ними поддерживал отношения, не зная, да собственно и не интересуясь тем, чем они занимаются. Мечтал о науке и в будущем о карьере в научной деятельности. В числе близких друзей был Канчер. Он был самым близким.  Кроме достоинств этого юноши привлекало Бронислава и положение их семей и близкий культурный уровень. Так что они и в Петербурге дружили. Как другу Бронислав предоставлял Канчеру комнату, когда тот просил его об этом. Эта комната имела отдельный вход и была изолирована от соседей. Канчер просил о предоставлении этой комнаты для товарищеских собраний, отчетов и т.д. Бронислав предполагал, что собрания эти касаются обсуждения каких-либо книг или чтения их, ведь такое тоже не было легальным, но никак не предполагал, и в голову такая мысль не могла прийти, чтобы там обсуждались какие-либо террористические заговоры или изготовлялись бомбы. А именно этим были заняты товарищи Канчера, да и он сам принимал в этом участие. Когда заговор был раскрыт, а участники   с бомбами были задержаны, в тюрьме Канчер впал в такую депрессию (что, кстати часто встречается среди неопытных юношей), что не только выдал Пилсудского, но, что еще хуже, видимо, желая спасти себя, сознавался в том, в чём ему велели сознаваться, якобы Пилсудский сознательно предоставлял свое помещение для этой революционной деятельности и в Петербурге, и в Вильно. Отрицание предъявленного обвинения  Пилсудским сыграло ему во вред: у жандармов утвердилось мнение, что Пилсудский принадлежал к организаторам покушения и, может, был его руководителем. На суде Канчер отказался от своих показаний, но это уже не помогло.  И вот, если юношам, пойманным за руку с бомбами на проспекте, по которому должен был проезжать царь, дано по 10 лет, то Пилсудский получил 15. В пути ехали вместе, в одном отделении судна. Здесь Канчер просил прощения у Пилсудского за свое предательство, умолял его и это прощение Бронислава от его искреннего сердца получил. Бронислав обещал ему, что он забудет вину Канчера  и не расскажет о ней товарищам. И мне он это говорил, заручившись моим честным словом, что я никому об этом не скажу. Но тайна все же была раскрыта без какого-либо нашего участия. Но об этом позже.
     В нашей квартире, кстати, очень убогой и примитивной, с голыми досками стен, с полом в щелях, но женскими руками приукрашенной, Бронислав повеселел. Показалось ему, что свобода вернулась к нему и он снова в отцовской деревне, в поместье, в кругу семьи. В казематах тюремных казался мне значительно старше своих лет, возможно, в результате усталости, отражавшейся на его лице. Здесь же наоборот, я увидел перед собой молодого парня, светло-русого блондина с погожими голубыми глазами, оживленного и повеселевшего. Выражение отчаяния, которое я видел раньше, совершенно исчезло. В разговоре о будущем рисовал светлые картины, полные надежды.
     Его трехдневный отдых после столь длительного путешествия проходил в разговорах и прогулках. Потом еще сколько-то дней, в которые, как и все, ходил на работу, которая благодаря моему знакомству с тюремным начальством, была значительно легче, чем мне довелось год тому назад испытать. В каторжной жизни, как и вообще в российской жизни, большую роль играла взятка, до которой охочи были и надзиратели, и конторские работники, писари, которых брали из каторжан. Такой взяткой были деньги, мог его заменить какой-либо предмет, а часто и просто обещание выручить при какой-либо надобности, как это говорится "рука руку моет", лишь бы только отвертеться от каторжной повинности.  Благодаря этим мерам не только Бронислав, но и многие другие, прибывшие с ним политические каторжные, заканчивали  свою работу до обеда, а остальную часть дня аж до 9-ти часов вечера они были свободны. Строго в 9 нужно было быть в бараках, в это время проводилась перекличка заключенных и тюрьма на ночь запиралась. Но это относительно, потому что, как и в прошлом году, новопостроенные тюремные бараки еще не были огорожены, не было ни ворот, ни стража. Только несколько старых зданий были окружены частоколом и содержались в тюремном режиме, но находились в них только те, кто уже на Сахалине совершил новое тяжелое преступление или были попытки побега. Так что послеобеденное время мы проводили с ними сообща еще на протяжении нескольких недель.
     В это время  Бронислав познакомил меня с Канчером, который произвел на меня очень неплохое впечатление. Очень интеллигентный, культурный молодой человек, когда несколько стряхнул с себя это тюремное угнетение, признавался в своих планах и жизненных намерениях, горячо огорчался и сочувствовал людям, заброшенным судьбой на самый низкий уровень существования, этой каторжной массе, называемой "шпаной", на которую ложилась вся тяжесть подневольного труда и от которой невозможно было отвертеться.
     Под свежим впечатлением от рассказа Пилсудского о роли Канчера в процессе, я не мог сразу совладать со своей антипатией к нему, в разговоре был холоден и официален. Но постепенно это нежелание уходило.  Его свободный, тактичный разговор, полный молодого задора начал меня к себе притягивать. Много же очень достойных людей было сломлено во время инквизиторских тюремных допросов. Это был в их жизни тяжелый грех, но не всегда он зачеркивал человеческое достоинство, ценность. Мне кажется, что в Канчере было еще много человеческого достоинства и может хорошо, что Бронислав под влиянием этого решил вырвать из своей души обиду за поломанную жизнь… Но все же жизненная трагедия Канчера не обошла.
     Какая-то Немезида никогда не забывает о наших грехах и всегда требует за них расчет. Такой расчет  и был предъявлен Канчеру год или два спустя после его прибытия на остров. Он был переведен в малую тюрьму вглубь острова, где начальником был какой-то молодой и довольно умный  и интеллигентный  чиновник [20]. Полюбил он и по достоинству оценил способности Канчера и сердечно с ним подружился. Канчер стал его помощником и собственно распорядителем тюрьмы. Обрел доверие заключенных, умел организовать их работу и, что самое главное, совсем искоренил воровство. Узники отличались хорошим поведением, исчезли фактически телесные наказания. Редко случались побеги, и малая тюрьма  завоевала репутацию самой образцовой на острове. Это продолжалось год. Но дошла из заграницы до Сахалина нелегальная  российская литература. Поставлять ее начал из Владивостока некий Баранов. Это было в связи с тайными намерениями организовать побег заключенных с Сахалина. Несколько номеров газеты "Свободная Россия", издаваемой в Англии,  привезла моя жена, но прежде чем я успел их прочитать, кто-то из наших товарищей  их взял у меня и пустил по нашей колонии. А в этих номерах было подробное описание процесса Пилсудского и его товарищей, здесь же была раскрыта роль Канчера. Это вызвало в колонии целую бурю. Учинили над Канчером суд, к участию в котором хотели втянуть и меня. Я категорически отказался. Поскольку Пилсудский ему простил, дело должно быть закрыто. Но мне, к сожалению, никого в этом не удалось убедить. Товарищеский суд, заочно, не выслушав ни потерпевшего, ни виновного, огласил приговор, нечто вроде клятвы "огня и воды". Приговор завез Канчеру Штернберг, сосланный административно  на остров. На вопрос Канчера, очень угнетенного этим приговором, что же он теперь должен предпринять, чтобы обрести прощение, получил твердый ответ, что только самоубийство может стереть его вину. Через несколько дней Канчер вынес себе приговор двойным смертельным оружием – ядом и револьверной пулей.                                                                                                         
     Все новоприбывшие политические ссыльнокаторжные через несколько дней пребывания были переселены в глубь острова, в Тымовский округ, и поселены в большом селении  Рыковском. Здесь не так была ощутима тяжесть каторги, как в Александровске. Начальником той тюрьмы был Бутаков, казак, человек умный и хороший хозяин. За основу своих отношений с ссыльными он взял использование этих людей с целью заселения острова. Селение Рыковское расположено на обширной равнине в долине реки Тымь, с течением на восток, к океану. Это одна из двух сахалинских рек, вторая – Поронай,  течет в глубине острова на юг,  в дальнейшем своем течении доступна для небольших японских судов, которые летом в большом количестве прибывали на Сахалин на лов рыбы.
     Ширина долины Тыми исчисляется несколькими километрами, земля здесь пригодна и для земледелия, и для скотоводства. Поэтому здесь появились довольно большие колонии. Что, правда, зима здесь еще более сурова, чем в Александровске, но лето более теплое, с меньшим количеством осадков, что способствует вызреванию злаков и облегчает жатву. Группа политических ссыльных: Александрин, Волохов, Горкун и еще несколько, занялись земледелием, начальник округа им помог с приобретением всего необходимого для строительства, инвентаря и создался вроде бы идеальный земледельческий кооператив, коммуна. Но продолжалось все это недолго. Начались на "идеологической почве" различные распри, споры, как вести хозяйство не столько с целью земледельческой экономической независимости, сколько ради идейного "излучения". Что делать с вредителями, которые делают потраву лугов, даже засеянных полей? Что делать с чужими животными, которые напали на поле товарищества и уничтожают посевы? Все это вызывало споры, рождало дебаты, продолжающиеся целыми вечерами. Одни стояли на стороне того, чтобы вести работу, убеждать соседей не вредить друг другу, другие придерживались идеи "непротивления злу насилием", а о самих потерях никто и не думал. И вот после года такого хозяйствования самый практичный среди них казак Александрин просто выбросил своих товарищей из этой колонии и стал индивидуальным буржуазным владельцем, собственником и через  несколько лет владел показательным по тем меркам сахалинским поместьем. Ювачёв и Пилсудский, как я уже упоминал, получили как поле своей деятельности метеорологическую станцию и квартиру при ней и до конца своего пребывания в Рыковском (мне кажется, до конца 1896 года) на этой каторге жили все же относительно спокойно.
     В Александровске же было иначе. Здесь, прежде всего, была группа из девяти и более человек различных профессий – несколько столяров, сапожник, портной, слесарь, у которых были сносные заработки по своей профессии. Для пяти ткачей администрация даже выдумала особое ведомство, где работали с растительным волокном. Сырьем должна была служить крапива, которой было много на склонах гор. А собирать ее сгоняли женщин со всех деревень. Было ее свезено сюда целые кучи, тюки, а производство должен был организовать некий Томашевский [21], который имел склонности не столько к организации конкретного дела, сколько к интригам. Глубокой осенью стало невозможно добывать волокно с крапивы. В итоге предприятие, мастерская, под которую был выделен большой барак и большое количество не только ткачей, но и других различных работников без определенного занятия  и несколько интеллигентов из России должны были оказаться не у дела из-за отсутствия сырья. Но для чего же смекалка? В тюремных складах с незапамятных времен лежали большие мотки морских канатов толщиной с руку. Материал этот для тюрьмы вроде бы ни к чему, хотя для судоходства имеет большую ценность, за них в свое время были заплачены большие деньги. Но намного более ценной была простая  толстая веревка. Она нужна была в домашнем хозяйстве. А сырья для ее производства были десятки, а может сотни центнеров, а, значит, нет ничего проще: раскрутить эти канаты, распутать волокно и скрутить из них новые бечевки. Идея эта была одобрена властями, довольно глупыми, чтобы по государственному мыслить, но склонными к созданию для себя спокойной жизни, особенно если иметь дело со столь взрывоопасным элементом, каким были на Сахалине политические каторжане. Вот и раскручивали как умели до глубокой зимы толстые корабельные канаты и сучили из них некачественные веревки. И не было властям хлопот до поры. С интеллигентами хлопоты были. Технолога прикрепили к группе столяров и дегтярей, других уговаривали дважды в неделю где-то добывать для тюрьмы два бревна. Все это трудно было исполнять, не было для этого у нас денег. Что же касается меня, то до той поры каторга после нескольких месяцев физического труда, частично на выкорчевке леса, частично за столярным верстаком,  меня не очень донимала. У меня с чиновниками был общий интерес. Им нужен был за низкую плату учитель, вот и создавали для меня разные фиктивные назначения (на "черные работы"), а в действительности после нескольких часов уроков (преподавания) ничего я не делал.
     Однажды в конце августа я получил приказ явиться к губернатору, генералу Гинце [22]. Явился я к нему в праздничной форме каторжанина. Его превосходительство сообщил мне, что намеревается открыть начальную школу для детей каторжан. Я согласился вместе с женой в ней учительствовать. Школа будет помещаться во флигеле губернаторского дома, где по милости врача Гузаровича жили мы, о чем  генерал вообще то был осведомлен. Я думал, что придется снова возвращаться жить к "Марфутке" Но это было лишь моё предположение, потому что губернатор сразу же добавил, что доктор Гузарович получит другую квартиру,  а я буду по-прежнему жить при школе. Мою жену официально оформят учительницей с окладом 25 рублей в месяц, а я буду там официально истопником. Конечно, я согласился и даже с радостью. Не подозревая, какими это обернется для меня грустными последствиями. Но пока было замечательно. Пока основной  работой мог заниматься честной учительской практикой.
     С большим желанием принялись мы с женой за работу, за устройство школы. Помещение было очень хорошим. После того, как мы убрали несколько стен, получились два больших класса – для девочек и для мальчиков. Учительские роли мы разделили между собой. Курировала школу жена начальника округа, довольно симпатичная полунемка, пани Линденбаум.  Школа началась хорошо. Но вскоре пошли неприятности. Прежде всего с попом. Как же это? "Российских" детей (кстати, половина там была нероссийских) и православных учат "бунтовщики", выступившие против царя, да притом католики?! Так что ежедневно повторялись эти обидные поповские визиты. Поначалу я думал, что это проявление его горячей заинтересованности в школе. Но вскоре я убедился, что грубо ошибаюсь. Вначале это, впрочем,  были "лисьи вылазки", и если бы наивысшая на Сахалине власть  оставалась в тех же руках, я мог бы не обращать внимание на это. Но в конце сентября генерал Гинце  уехал с Сахалина и предстояло безвластие и временное заместительство его другим  человеком самого высокого ранга.
    Что-то об этих проблемах, распрях говорил мне Ливин [23], но я не задумывался над этим, не предполагал, что это в конечном итоге может отразиться на нас. Заместитель никогда не пользуется таким авторитетом, как его начальник. Гинце – ограниченный и неуклюжий старик, но человек он хороший, добрый. Как-то он говорил обо мне, что не может поверить, что меня осудили единственно за то, что я в Варшаве разговаривал по-польски, видимо, там было что-то посерьезнее, но наверное имел в душе уважение  к человеку, который хотя и боролся против царизма, но делал это из чисто идеалистических побуждений. А ведь это была действительно та  российская власть, которую Пушкин охарактеризовал столь нелестно: "столб, а на столбе – корона". Имел в виду столб как символ глупости и в то же время силы, крепости, коль на нем покоится корона.
     В конце сентября, после отъезда с острова генерала начались взаимные доносы. Все доносили на всех. К числу опасных интриганов принадлежал Ландсберг [24], который ранее был офицером гвардии, владеющий и разговаривающий собственно по-польски, причисляющий себя к польской народности. Человек умный, хороший специалист, а за это ценимый властями, а более всего генералом Гинце. Но был интриганом без чести и совести. Относился к нам, политическим ссыльным враждебно, хоть сам перед нашим прибытием на остров считался политическим преступником, но мы его разоблачили. Отсюда и его враждебное отношение к нам. Ходили среди служащих разговоры, что он редактировал доносы от различных ловкачей и пересылал их в Петербург. Так соорудил он донос и на нашу школу, Здесь учатся дети не только каторжан, но и политических преступников, к тому же католиков! Как же этим не воспользоваться! Первая зимняя почта принесла нам из Петербурга недобрые вести. Суровое строгое распоряжение:  немедленно направить Плоского на обычные работы, наказать виновных за невыполнение петербургских приказов, касающихся трудоустройства политических "преступников" и содержания их в тюрьмах наравне с самыми неповинующимися. Но как-то об учительнице там не было таких грозных указаний. Так что ликвидировали только мой класс, убрали из школы меня и еще нескольких моих товарищей, которые жили с семьями на частных квартирах и снова загнали нас на нары со вшами!
     Но продолжалось это недолго, два или три дня, но были это дни страшной духовной муки, словно мы пережили новую ссылку на каторгу. Школа перестала существовать, так как моя жена, выражая свою солидарность со мной, ушла из школы, а другого учителя не было. Реакция на это отцов и матерей моих школьников, малых и подростков, убедили меня, что меня уважали, ценили, относились с симпатией. Буквально, через несколько дней  к заместителю начальника явилась делегация – несколько десятков мужиков и баб со своими детьми и стали просить вернуть учителей в школу. Было столько шума, плач, и различные возгласы, что начальство капитулировало и, через несколько дней все встало на свои места. На бумаге снова я фигурировал как "дровосек",  но об этом только должны были знать власти, а в действительности я и жена снова учили ребят. Возможно, до нового доноса и новых репрессий. Но, правда, поп в школе больше не показывался, даже не приходил на свои уроки религии. Может, больше он был занят распитием водки, потому что и на улице его можно было встретить пьяным.
     Так что я вернулся в школу, но вопреки своему желанию, только собственно из престижных побуждений и решил дотянуть лишь до каникул, а потом планировал устроить свое каторжное обязательство каким-то иным способом.
     Но чтобы обрести такую возможность, прежде всего надо было обзавестись хоть каким-либо хозяйством, и вначале приступить к строительству дома, в чём местные власти заинтересовывали ссыльных. Заработки у нас с женой были неплохие: частично за лекции, частично с общей работы, а жена еще занималась дамским пошивом. Так что от нашего скромного бюджета были излишки, и они то шли на покупку строительного материала. Земельный участок под строительство власти выделяли бесплатно, но те, что поближе к центру были уже розданы, а на окраине у леса не было желания селиться. Воспользовался я случаем продажи с аукциона за задолженность властям какой-то старой хибары в центре, к тому же она была нелегально построена. И эту недвижимость купила моя жена (я как каторжник не имел права принимать участие в аукционе) за несколько десятков рублей, которые мы выплачивали в рассрочку, так что это не являлось пока большим расходом. Эту хибару мы решили разобрать, а материал использовали на строительство сарая.
     Кроме школы, жена вечерами работала, шила дамские платья, а это давало заработок, который шел на покупку бревен. Хвалилась, что вечерами ходит в лес за бревнами для строительства. Весной мы начали строить, наняли нескольких плотников, сами тоже трудились и как плотник руководил этой стройкой живший с нами Адам Серошевский [25].
     Как учитель на период каникул я был свободен. Работа продвигалась быстро и уже к осени, в основном, дом был готов, но внутри еще всё было в примитивном состоянии, и в отделку вложил большой вклад мой тесть, который из Киева через Одессу  прислал нам большую партию стройматериалов: арматуру для дверей и окон, печей, краски и даже, что было шиком, обои! Так что был свой дом, хотя на завершение его внутренней отделки не хватало денег. Была это единственная в жизни недвижимость, которую я имел за всю свою жизнь. Через десять лет при отъезде с острова моя жена продала эту недвижимость за соответственно высокую цену, а именно тысячу рублей.
                                         
     Перевод с польского яз. И.Ю. Сирак.



ПРИМЕЧАНИЯ

[1]  Жеромский (Żeromski) Стефан (1864−1925), видный польский писатель, продолжатель традиций польского критического реализма. Во многих произведениях С.Жеромского отражены идейные искания польской интеллигенции, создан характерный для него тип героя −  интеллигента-бунтаря, социального экспериментатора. Национально-освободительной борьбе польского народа посвящены романы "Пепел", "Краса жизни", "Верная река", историческая драма "Сулковский". В романе "Краса жизни" прототипом одного из героев послужил Бронислав Пилсудский.
[2] По-видимому речь идёт о Стефане Помаранском, майоре  польской армии, который долгое время работал над биографическим очерком о Брониславе Пилсудском.  Он собрал богатые материалы, включающие воспоминания членов семьи Б.Пилсудского (его сестры Софьи Каденаци, братьев Яна и Юзефа) и воспоминания Т. Корниловича, Э. Плоского, В. Серошевского , Ю.Талько-Гринцевича и др. Судьба этих материалов неизвестна. Сам С.Помаранский погиб в декабре 1944 г. в немецком концлагере в Флоссенбурге. В письме к В. Котвичу он писал: "К биографии Бронислава Пилсудского привлёк меня факт забвения его заслуг, столь незаслуженный и оскорбляющий память этого удивительного миссионера культуры и науки. В этом суть моего желания написать о его жизни". См. Jan Staszel. Bronisław Piłsudski i jego  związki z Akademią Umiejętności w Krakowie. //Rocznik Biblioteki Naukowej w Krakowie. Rok XLVI (2001). S. 101-102.
[3] Пароход добровольного флота "Нижний Новгород" с партией каторжан, в которой был и Бронислав Пилсудский пришёл на рейд поста Александровского 3 августа 1887 г. В тот же день, вечером   "были сданы все ссыльно-каторжные с их имуществом и бумагами". (Из Донесения  командира "Нижнего Новгорода" капитана 2 ранга Пташинского Председателю Комитета Добровольного флота. РГИА. Ф. 98. Оп. 1. Д. 90. Л. 124). Э. Плоский был доставлен на Сахалин в сентябре 1886 г.
[4] Канчер Михаил Никитич (1865−1891), народоволец, студент Петербургского университета, был разведчиком –сигнальщиком  в готовившемся покушении на императора Александра III. Судим по процессу 1 марта 1887 г.  Дал подробнейшие показания, за что получил смягчение приговора – 10 лет каторги. На приговоре Александр III сделал надпись: "Совершенно верно, я полагаю, что Канчеру и Горкуну можно было бы ещё уменьшить наказание за их откровенные показания и раскаяние". (Гернет М.Н. История царской тюрьмы. Т.3. М.,1961. С. 122) Покончил с собой в 1891 г. М.Н. Канчер не был другом и одноклассником Бронислава Пилсудского как об этом пишет Э. Плоский.
[5] Горкун Пётр Степанович (1866−1905), народоволец, участник покушения на Александра III 1 марта 1887 г. Из дворян Полтавской губернии, студент Петербургского университета. На следствии дал подробные показания, за что получил смягчение приговора − 10 лет каторги на Сахалине. Был поселен в с. Рыковском, работал писарем, давал уроки, занимался сельским хозяйством. Покинул  Сахалин в 1903 г., поселился в г. Никольске-Уссурийском, где и умер в 1905 г.
[6] Волохов Степан Александрович (1866 − ?), народоволец. Родился в г. Лохвице Полтавской губернии в семье мещанина. Учился в гимназии г. Лубны.В 1887 г. приехал в Петербург для продолжения образования, был привлечён П.Я. Шевырёвым к участию в готовившемся покушении на императора Александра III. Арестован 1 марта 1887 г. во время наблюдения за царским выездом на Невском проспекте. Приговорён вместе со всеми участниками процесса по делу первого марта 1887 г. к смертной казни, заменённой 10 годами каторжных работ на Сахалине. Поселён в с. Рыковском. Выполнял различные тюремные работы. В 1895 г. вышел на поселение, занимался сельским хозяйством, заведовал мельницей и лесопилкой. В 1902 г. выехал в Хабаровск, где работал в конторе частного банка.
[7] Генералов Василий Денисьевич (1867−1887), казак  Потёмкинской станицы области Войска Донского, студент Петербургского университета с 1886 г. Вошёл в состав "Террористической фракции" партии "Народная Воля", готовившей покушение на императора Александра III. Арестован 1 марта 1887 г. на Невском проспекте, где должен был совершить покушение. Был приговорён к смертной казни и повешен в Шлиссельбургской крепости вместе с П.Я. Шевырёвым, А.И. Ульяновым, П.И. Андреюшкиным, В.С. Осипановым.
[8] Ювачёв Иван Павлович  (1860−1940), революционер-народник, прапорщик. В 1878 г. окончил Морское училищ в Петербурге. Служил на Чёрном море. В 1881 г. организовал в Николаеве народовольческий кружок морских офицеров. По "процессу 14-ти" приговорён к смертной казни, заменённой 15 годами каторги. До 1886 г. отбывал наказание в Шлиссельбургской и Петропавловловской крепостях. В 1887 г. отправлен на Сахалин на пароходе Добровольного флота "Нижний Новгород" вместе с Б. Пилсудским, С. Волоховым, П. Горкуном, и М. Канчером и поселён в Рыковском. Работал плотником, заведующим метеостанцией, по заданию сахалинской администрации составил карту западного берега Сахалина, лоцию Татарского пролива. Осенью 1895 г. после освобождения уехал во Владивосток. В 1897 г. получил право вернуться в Европейскую Россию. Под псевдонимом И.П. Миролюбов опубликовал ряд книг и записок: "Восемь лет на Сахалине", Спб., 1901; "Между миром и монастырём". Очерки и рассказы. СПб., 1903: "Шлиссельбургская крепость".  М.., 1907.
[9] Польское восстание 1863−1664 гг. − национально-освободительное восстание, охватившее Королевство Польское, Литву и  частично Белоруссию, Правобережную Украину. Основными причинами восстания  явились кризис феодального строя и стремление к восстановлению национальной независимости Польши. Восстание было жестоко подавлено в мае 1864 г. Особенной жестокостью отличались действия генерал-губернатора Литвы и Белоруссии М.Н. Муравьёва, развернувшего кровавый террор против повстанцев.
[10] Отец Бронислава Пилсудского Иосиф Винцент Пётр Пилсудский родился 22 февраля 1833 г. умер 2 апреля 1902 г., мать – Мария Пилсудская, урождённая Биллевич., родилась в 1842 г., умерла в 1884 г.
[11] В семье Иосифа и Марии Пилсудских родилось двенадцать детей: Хелена (1864−1917), Софья (1865−1935), Бронислав (1866−1918), Юзеф (1867−1935), Адам (1869−1935), Казимир (1871−1941),Мария (1873−1921), Ян (1876−1941), Людвига (1880−1924), Каспра (1881−1915), Пётр и Теодора умерли в младенчестве (1881−1882).
[12] Бутаков Арсений Михайлович (1845−1894), начальник Тымовского округа с 1884 г. по 1894 г., сотник Забайкальского казачьего войска.
[13] Александрин Александр Иванович (1863−1918), народоволец, родился в г. Новочеркасске в семье казачьего офицера. Студент физико-математического факультета Петербургского университета. Арестован в 1886 г. По "Донскому процессу" приговорён к смертной казни, заменённой 18 годами каторги. В 1889 г. отправлен на Сахалин, поселён в с. Рыковском. Работал на прокладке дороги от с. Дербинского до Нижнего Армудана, рабочим на складах Дербинской тюрьмы, помощником учителя в Рыковской школе. По заданию администрации совершал поездки по острову в поисках удобных мест для новых поселений. Занимался сельским хозяйством. В 1890 г. получил разрешение вступить в брак "с дочерью урядника Усть-Медведицкой станицы области Войска Донского девицей Татьяной Ульяновой, для чего и позволить Ульяновой приезд на Сахалин". В 1905 г. после окончания ссылки выехал с женой и тремя детьми во Владивосток, а затем на родину в станицу Усть-Медведицкую. Участвовал в борьбе за установление советской власти на Дону. В 1918 г. расстрелян контрреволюционными казаками генерала Краснова.
[14] Метеостанция в с. Рыковском действовала с 1886 г.
[15] "Онорское дело" − дело о злоупотреблениях старшего надзирателя Рыковской тюрьмы Василия Ханова и надзирателя Егора Мурашёва при вырубке просеки будущей дороги на юг летом 1892 г., когда ими было убито и замучено около ста человек из ссыльнокаторжных. Начато "Дело" 17 августа 1892 г. окончено 1 июля 1900 г. "за недоказанностью возникших к поименованным выше лицам обвинений".  "Онорское дело" получило широкий общественный резонанс.
[16] В Мало-Тымовской тюрьме.
[17] Суворов Иван Фокиевич (1849−?), народоволец. Получил домашнее образование. Служил в армии. За чтение нелегальной литературы был сослан в Олонецкую губернию. В 1883 г. после окончания срока ссылки переехал в Севастополь, где установил контакт с народовольческими организациями. В 1885 г. переехал в Одессу, где познакомился с Л.Я. Штернбергом, вёл пропаганду среди рабочих. Арестован в сентябре 1886 г. в Одессе, около трёх лет провёл в тюрьме. Осуждён на десять лет административной ссылки на Сахалин.  Как одному из самых "беспокойных" административно-ссыльных Суворову часто меняли место жительства. За участие в волнениях политкаторжан был выслан в Хоэ, затем переведен в Дуэ, Рыковское. В 1895 г. снова переселён в п. Александровский. В Дуэ и Рыковском заведовал отделением Колонизационного фонда. В 1897 г. выехал в г. Оренбург. В 1901 г. работал в г. Керчи счетоводом в городской управе.
[18] Э.Плоский ошибся, во Всероссийской переписи 1897 г. Б. Пилсудский участия не принимал.
[19] Чернов Виталий Васильевич (1861– ?), народоволец, двоюродный брат и соратник. Служил в Войске Донском, получил звание сотника. В 1885 г. стал участником террористической группы донской организации "Народная Воля".  Осуждён по "Донскому процессу" в 1887 г. Э.Плоский ошибся, В.В. Чернов вместе с А.И. Александриным и Е.И. Петровским доставлен на Сахалин в мае 1889 г.и поселен в посту Александровском. С 1894 г. был наблюдателем, а затем заведующим метеорологической станцией в посту Александровском. Выехал с Сахалина в 1898 г.
[20] Климов Дмитрий Сергеевич (1864-1897) –смотритель Мало-Тымовской тюрьмы. Воспитанник Гатчинского сиротского института. Сахалинские корреспонденты обычно выделяли Д.С. Климова из числа чиновников острова. А.П. Чехов назвал его "интеллигентным и добрейшим человеком". (А.П. Чехов. Полн. собр. соч. Сочинения, т. 14-15. М., 1978. С. 163).
[21] Томашевский Казимир Войцехович (1859–?), член польской партии "Пролетариат". Родился в семье крестьянина в Варшавской губернии. Работал ткачом в Згеже, где вступил в местную  организацию партии "Пролетариат" и играл в ней ведущую роль. Арестован и предан суду вместе с другими деятелями партии "Пролетариат". На Сахалин доставлен в сентябре 1886 г. Был чернорабочим, работал в прядильной мастерской. После окончания срока поселения уехал во Владивосток. В 1902–1903 гг. служил на Уссурийской железной дороге, затем получил разрешение поселиться в Европейской России.
[22] Гинце Андрей Иванович (1827–?), начальник о. Сахалина в 1884–1888 гг., генерал-майор.
[23] Ливин Фёдор Никифорович (1845–1907). На Сахалине с 1884 г. по 1893 г., последовательно назначался  смотрителем Дербинской, Александровской, Мало-Тымовской, снова Рыковской и Корсаковской тюрем. Отличался особенной жестокостью по отношению к каторжанам.
[24] Ландсберг  Карл Христофорович (1856–1909), бывший гвардейский офицер, осуждённый на сахалинскую каторгу по уголовному делу. Выйдя на поселение открыл торговую лавку, являлся агентом Амурского общества пароходства и торговли, Русского страхового общества, Русско-Китайского банка, Общества Китайской Восточной железной дороги, представителем торговых фирм "Кмеловецкий и К˚", "Чурин и К˚".
[25] Серошевский Адам Фомич (Томашевич) (1863–после 1828), член польской партии "Пролетариат". Родился в Варшавской губернии в семье дворянина. Окончил частное техническое училище. В 1884 г. вступил в партию "Пролетариат" и вскоре стал одним из её руководителей. На Сахалин доставлен в мае 1887 г. Использовался в основном на плотничьих и столярных работах. Вышел на поселение в 1895 г. и переехал из поста Александровского в с. Михайловское. В 1904 г. переехал в Приморье. Принимал активное участие в общественной жизни. В 1903 г. к нему в пост Александровский приезжал его брат известный этнограф и писатель Вацлав Серошевский.

Подготовка текста, публикация
и примечания В.М. Латышева.




Edmund Ploski

About Bronislaw Pilsudski

(Summary)

     The previously unpublished memoirs of Edmund Ploski are valuable source on the Sakhalin period of Bronislaw Pilsudski’s biography. Ploski, a known revolutionary activist at the close of the 19th century, was deported to Sakhalin katorga as one of founders of the Polish political party “Proletariat.” He became acquainted with B. Pilsudski in August of 1887 (just after his arrival on the island), and their friendship continued until Pilsudski’s death. In his memoirs, Ploski vividly describes the life of political exiles on Sakhalin, adding to known materials some facts and details that make the Sakhalin period of Pilsudski’s biography more complete. Many pages are dedicated to Bronislaw Pilsudski as a person, as well as his interrelationship with comrades.
     There are some inexactitudes in the memoirs, and Ploski himself points out certain subjectivism, as the memoirs were written many years after the fact. Bronislaw Pilsudski held a special place in Ploski’s life, which is felt in the tone of the memoirs. After many years, this most interesting document is available to readers for the first time.