Original Copyright © 2003 by Biblioteka Naukowa Polskiej Akademii Umiejętności i Polskiej Akademii Nauk w Krakowie
This (Internet) Edition Copyright © 2006 by Biblioteka Naukowa Polskiej Akademii Umiejętności i Polskiej Akademii Nauk w Krakowie

Ян  Сташель  


ИЗ НЕИЗВЕСТНЫХ ПИСЕМ БРОНИСЛАВА ПИЛСУДСКОГО
К МАРИИ ЖАРНОВСКОЙ В 1907 г.


      Среди многих различных источников, которые появляются в печати, особенно важное место - рядом с воспоминаниями и мемуарами, - несомненно, принадлежит переписке. Длинные, полные богатым и различным содержанием, обычно ярко и красноречиво написанные столетие тому назад письма читаются с большим волнением как необычайно ценное, может, внезапно появившееся свидетельство того, что  в столь отдаленное от нас время как-то медленнее и спокойнее протекала жизнь того общества. По сути, касаются они будней, фиксируют дела и события, свет и тени текущих дней, чаще всего крепко вписанные в традиционный мир ценностей минувшей эпохи. Эпистолография является важнейшим образом прошлого и прежде всего имеет  фактографическое значение. Как и служебные, научные, так и частные, семейные письма - это очень ценные источники, своеобразно расширяющие знания о жизни и действительности авторов корреспонденции.

Польская Академия Искусств, которая очень бережно накапливает рукописные материалы, связанные с польской наукой и культурой, несколько лет тому назад по счастливой случайности закупила богатую - в основном семейную - корреспонденцию Бронислава Пилсудского. Этим интересным эпистолографическим наследием одного из выдающихся знатоков в деле фольклора айнов ныне обладает Архив Науки Польской Академии Наук и Польской Академии Искусств в Кракове
[1] (далее АН ПАН и ПАИ в Кр). Следует добавить, что в архиве давно находятся также эпистолярные материалы Пилсудского главным образом с периода тесного сотрудничества с Академией Искусств. Они содержат прежде всего научное наследие такого ранга ученых как Владислав Котвич, Казимир Нитш и Ян Михал Розвадовский, а также корреспонденция Генерального секретаря Польской Академии Искусств. Рассказывая о рукописных материалах, связанных с личностью Пилсудского, нельзя не упомянуть о Научной Библиотеке Польской Академии Наук и Польской Академии Искусств в Кракове. Она тоже обладает богатым научным наследием польского сибиряка [2] .
 

     В корреспонденции, которая находится в краковском Архиве, в последнее время найдено небольшое собрание писем Бронислава Пилсудского к Марии Жарновской датированных 1907 г., которые и являются предметом этой нашей публикации. Эти ценные, до нынешнего времени неизвестные материалы, - источники к биографии ученого - сполна заслуживают того, чтобы стать доступными.

*   *    *
     Но прежде чем  представим подготовленную к изданию переписку , следует дать  хотя бы краткий биографический очерк отправителя, а также адресата этих писем.  Поскольку опубликованные здесь письма носят в основном частный характер и очень личные, обязательно следует познакомить с очень сложной историей связи романтического скитальца с "самой прекрасной пташечкой" в период проходившей между ними переписки осенью 1907 г., когда она находилась в семье в Петербурге, который с двадцати лет был местом его постоянного проживания.

     Бронислав Пилсудский (1866 - 1918) этнограф, исследователь народной культуры Подгалья и Орава, родился в Зулове, расположенном в 60 км от Вильно. Был сыном Юзефа Винцента Петра Пилсудского и Марии из Биллевичей, семьи шляхетской, владеющей обширными угодьями (Сугинита, Шилеле, Тенения, Зулов),  насчитывающими более 12 тысяч гектаров. Детство и молодость протекали среди лугов Зулова и Острой Брамы. После пожара в Зулове (1875 г.) Пилсудские перебрались на постоянное  жительство в Вильно. Здесь Бронислав и его на год младший брат Юзеф учились в русской гимназии. Из-за притеснений, которые имели место в виленской гимназии, Бронислав Пилсудский продолжил учебу в Петербурге, где по окончании гимназии осенью 1886 г. поступил на юридический факультет  Петербургского Университета, однако был студентом  всего полгода. Довольно случайная связь с группой российской молодежи, организующей покушение на Александра III, обернулась тюрьмой в Петропавловской крепости, смертным приговором (1887 г.), замененным 15 годами каторги на Сахалине. Долгие 12 лет ссылки провел в убогом селении Рыковское (Тымовский округ), в основном в обществе криминальных преступников. Молодой студент, брошенный судьбой на нечеловеческую землю, с трудом переносил бремя безнадежной экзистенции, часто поддаваясь "печали, грусти и отчаянию" по утерянной родине, семье, родном Зулове и близком его молодости г. Вильно. Первое время был вынужден заниматься физическим трудом, позже при помощи русского ссыльного Ивана Ювачева получил работу на метеорологической станции. Попутно обучал детей местной администрации, через какое-то время неофициально учил детей в селе Дербинское, где руководителем был польский ссыльный, пролетарий Гилярий Госткевич. Делал первые пробы обучения детей айнов и ороков. Общественник, наделенный большой впечатлительностью, сумел найти свое призвание, которое вернуло ему веру в смысл жизни.

     Внимательный наблюдатель заинтересовался закрепощенной и униженной, обреченной российскими колонизаторами на вымирание, коренной народностью Сахалина. Молодой ссыльный поднимал различные, иногда и результативные вопросы перед властями, по-дружески защищал веками связанных с этой землей айнов, гиляков (нивхов) и ороков. Объединенные необычной сердечностью и благожелательностью к ним польского ссыльного, туземцы, особенно айны и гиляки, одарили его чувством дружбы и бесконечной доверчивости, что позволило Пилсудскому вести плодотворные  научные, а также этнографические исследования в различных районах острова и накапливать ценные фольклорные и лингвистические материалы.

     Деятельность нашего земляка на поприще этнографии набрала большого размаха со времени, когда российский ссыльный, в будущем выдающийся этнограф, связанный с Петербургом, Лев Штернберг посетил его в Рыковском (1891 г.) и поощрил его дальнейшую исследовательскую деятельность, особенно в области языка и культуры гиляков. В конце XIX столетия Бронислав Пилсудский стал одним из виднейших знатоков аборигенов Сахалина. Собранные тогда словарные и языковые записи, богатые фольклорные тексты, отлично исполненные фотографии и фонограммные валики с текстами и песнями туземцев - это материал исключительной ценности, собственно бесценный для мировой науки. Скромный польский ученый и гуманист в условиях ссылки своими необычными исследованиями сохранил язык, фольклор и культуру аборигенов Сахалина, уберег от забвения образ далекого мира, который исчез безвозвратно.

     Проходившая на Дальнем Востоке русско-японская война (1904 - 1905 гг.), завершившаяся поражением России, радикально повлияла на дальнейшую судьбу друга айнов и гиляков. В июне 1905 г., когда у берегов Сахалина появились японцы, Пилсудский перебрался в Николаевск-на-Амуре, а оттуда через Хабаровск во Владивосток, откуда в конце ноября 1905 г. сумел уплыть в Японию. С этого часа навсегда попрощался с Россией, и, несмотря на множество полезных предложений, никогда не решился пересечь границы российского государства. Сердечно принятый японцами, остался в этой стране на 8 месяцев, завязывая новые знакомства с людьми науки, культуры и политики. Япония околдовала "сахалинского жителя", он был очарован ее культурой, научными достижениями. Занимаясь по-прежнему проблемой туземцев Дальнего Востока, Бронислав Пилсудский только в Японии в 1906 г. опубликовал первую свою работу, посвященную айнам, под заголовком "Положение сахалинских айнов". Зная его исследовательский интерес, ему предложили посетить такие города, как Кобе, Нагасаки, Иокогама. В столичном городе Токио сумел связаться с видными специалистами в области айнологии - Сёгоро Цубои и Рюдзо Тории (Shogoro Tsuboi, Ryuzo Torii). О названном последнем ученом, авторе ценной публикации об айнах Курильских островов, в письме от 30 июля 1906 г. к профессору Дыбовскому читаем: "Здесь я познакомился с одним японским этнографом, который ездил на Курилы и написал [работу] о местных айнах. Это господин [Рюдзо] Тории". Автор письма пребывал в этот час около торгового порта Кобе, на пароходе "Дакота", который через несколько дней отбыл из Иокогамы на север США. Не без сожаления прощался с прекрасной страной и ее жителями. Японцы принимали его доброжелательно и всеми способами поддерживали симпатичного знатока айнского языка, помогали ему и советом, и делом. Выдающийся писатель и переводчик с российского языка Футабатей Шимеи, дружески относился к Пилсудскому, облегчил ему установление многих контактов, знакомств, знакомил с жизнью, обычаями и культурой Японии. Пилсудский всегда с благодарностью будет вспоминать "дорогую Японию и оставленных в ней друзей".

     Когда мы несколько внимательнее анализируем события ушедшего столетия, короткий, но приятный период жизни Бронислава Пилсудского, связанный с удачливым пребыванием и интересными путешествиями по этой, как сам он определил - "миниатюрной, мыслящей стране", - рождается рефлексия, которой стоит, как я думаю, посвятить несколько слов.

     Приведенные факты позволяют выразить уверенность в том, что если бы пришелец из нечеловеческой земли решился бы на более длительное время  остаться под японским небом, его положение и судьба могли сложиться наверняка благополучно, а научная деятельность принесла бы более щедрые плоды. В гостеприимной Японии существовали соответствующие условия для того, чтобы успешно заниматься айнологией, вести языковедческие и фольклорные исследования. Можно предположить, что круг знакомых и друзей, особенно в области науки и культуры, смог бы найти необходимые средства, позволяющие польскому изгнаннику достойно заниматься своим делом. Год после окончания русско-японской войны позволил вести более свободно научную деятельность. Несомненно, Пилсудский должен был иметь полную ясность, что с этого момента перед ним раскрывается необычный простор для исследовательской работы. Как известно, большие скопления айнского населения находились тогда на японском острове Хоккайдо, где летом 1903 г. наш этнограф совместно с Вацлавом Серошевским проводил изучение айнов, которое было драматично прервано из-за российско-японского конфликта. Прежде всего все же имел возможность без помех вести исследования на близком ему и хорошо знакомым ему юге Сахалина, которым овладели японцы. На южной части острова, которая находилась в руках Японии, у Пилсудского была жена и двое детей. В этой ситуации польский ученый, один из наиболее компетентнейших людей в области изучения айнов, связывая свою судьбу с дружеской ему страной, мог на более высокий уровень поднять исследование им айнов на Сахалине и Хоккайдо. Если даже и раздумывал над подобным проектом, победили в нем другие идеи. Следуя голосу сердца, решил возвратиться в столь отдаленные от него и в столь близкие ему родные места. Гонимый огромной тоской по давно утраченной Польше,  семье, в августе 1906 г. отбыл из Японии в Америку, которую вскоре покинул и морским путем достиг Западной Европы. После короткого пребывания во Франции в октябрьские дни 1906 г. прибыл - как человек, наконец свободный - на родную землю, но находящуюся под Австрией.

     С момента появления (около 21 октября) в Галиции Бронислав первые две недели отдыхал у своего брата Юзефа и его жены Марии в Закопане, потом же, в первой половине ноября, приехал в Краков. Здесь и далее проживал у "Зюков", которые к этому времени сняли четырехкомнатную квартиру по ул. Тополевой, 16. Благодаря гостеприимству брата имел и верное место для проживания и заботу и скромное содержание. Должно было уплыть немало времени, прежде чем сумел найти себя в новой действительности. После более чем 12 лет сахалинского заточения по возвращении в родные пенаты чувствовал себя потерянным, низким было и его физическое и психическое состояние. Жалуясь иногда на различные трудности с присущим ему откровением признавался, что очень его удручает "громадье впечатлений и темп жизни". Сосланный на далекие азиатские земли, старался как-то вписать свою жизнь на европейском континенте. В обширной переписке, которую Пилсудский вел с доброжелательным профессором Львовского Университета Бенедиктом Дыбовским, настойчиво просил об информации и "советах, касающихся галицких взаимоотношений".

     Однако главной проблемой было для него срочное наведение контактов как с Академией Искусств, так и Ягелонским Университетом. Как известно, пришелец с Дальнего Востока привез в Галицию необыкновенно богатые  сахалинские материалы. Как утверждал Серошевский, Пилсудский собрал в ссылке "до 10000 айнских выражений, 6000 гиляцких, 2000 ороченских, множество сказок, песен, 100 валиков фонограмм". Это были большой ценности материалы языковые, фольклорные, которые польский исследователь мог обработать при помощи краковского научного центра. Первым ученым, с которым Бронислав Пилсудский встретился осенью 1906 г. был Юзеф Морозевич, член-корреспондент Академии Искусств, два года тому назад получивший степень профессора минералогии Академии Искусств. Познакомились в 1903 г., когда, возвращаясь с Командорских островов, Морозевич посетил Пилсудского на Сахалине, откуда привез его этнографическую коллекцию в Варшаву. Встретив около Вавеля скитальца, приютил его на один месяц в своей квартире (ул. Вольска, 9, ныне улица Юзефа Пилсудского), и прежде всего облегчил ему завязывание контактов с филологом Каземиром Нитшем, тогда секретарем лингвистической комиссии Академии Искусств. В свою очередь языковед познакомил исследователя с талантливым историком Каролем Потканьским и выдающимся по европейским масштабам польским ученым Яном Михалом Розвадовским. Потканьский, с которым считался тогда генеральный секретарь Академии Болеслав Улановский, мог заинтересовать Управление Академии Искусств привезенными с Сахалина материалами. Преждевременная смерть секретаря (16. 08. 1907 г.) перечеркнула связанные с ним надежды. Об этой болезненной потере Бронислав писал в Вильно "самый лучший мой протектор (…) профессор Поткальский недавно умер". Теперь благодаря тесному сотрудничеству и усиленным стараниям прекрасного специалиста, каким был Розвадовский, смог Бронислав Пилсудский несколькими годами позже опубликовать свою самую главную работу "Материалы к языку и фольклору айнов" [3] .

     Скромному исследователю Дальнего Востока было чему радоваться и гордиться, ибо его ценные материалы, собранные с таким трудом и привезенные в Польшу, были изданы Академией искусств, самой высокой инстанцией Польши. Стоит в этом месте подчеркнуть, что издание этой важной работы было большим событием, большим научным достижением. По мнению профессора Альфреда Маевича, известнейшего в Польше специалиста в области айнологии, эта единственная публикация Пилсудского имеет уникальное значение, ибо "обширный 270-страничный том, озаглавленный "Materials for the study of the Ainu Language and folklore" (…) является без сомнения и останется лучшей книгой о языке сахалинских айнов и их устной традиции" [4] .

     Ныне появляется возможность прояснить существенные детали в хронологии, как выявляется из сообщений симпатичного сибиряка, после долгих, более года продолжающихся перемещений  через разные страны, земли и океаны, только в последней декаде октября 1906 г. он ступил на польскую землю, точнее, - в Закопане. Гостеприимно принятый братом Юзефом после двухнедельного отдыха в обществе любимого Зюка и его жены Марии, где-то около 7 ноября приехал в Краков, где с небольшими перерывами жил до конца октября 1907 г. В этом первом периоде пребывания у Вавеля при помощи Морозевича и Нитша, а может и Бенедикта Дыбовского, довольно быстро завязал контакты с научной и интеллектуальной элитой столицы Польши. "Король айнов" получил возможность ближе познакомиться со светилами мира науки, как выше вспоминает историк Кароль Потканьский или языковед Михал Розвадовский. Однако хотя и состоялись контакты с видными учеными, полными доброжелательности к недавнему каторжнику, материалы к языку и фольклору айнов, привезенные в Польшу осенью 1906 г. изданы на средства Академии только лишь в сентябре 1912 г., т.е. прошло шесть лет, прежде чем ценная публикация увидела свет. Нужно в этом месте подчеркнуть, что случилось это по крайней мере не по вине Академии.

     Поселившись в Галиции, Пилсудский испытывал большие проблемы с адаптацией в новом незнакомом мире, все казалось ему чужим и странным. Бюрократия, весь формально-правовой порядок был ему непонятен, жизнь среди айнов, среди которых провел восемнадцать лет, была так проста и светла. По мнению Павловского, который опирается на данные, полученные от Вацлава Серошевского, Пилсудский более чем другие ссыльные "пропитался сибирской тайгой. И тяжело ему давалось сосуществование с европейцами". В первом письме из Галиции к сестре Софии Каденаци в Вильно дал понять, что для него это еще "не тот сердечный край родимый, как наша Литва". Его все сильнее охватывало чувство ностальгии по утраченной Литве, и в ближайшее время он не видел возможности навестить родные места, близкого ему Зулова или, как часто писал,- Виленка. Всегда фатально переносил одиночество, получив свободу, всегда мечтал о жизненной стабилизации. А тут еще поначалу довольно оживленные контакты с Академией ослаблялись. Юлиан Талько-Грицевич, который ближе знал и ценил Бронислава считал, что Бронислав постоянно нуждался в "свежих впечатлениях", его неспокойный характер мешал сдержанности, устойчивости и работа "спокойная, систематическая, кабинетная" была для него скучной [5] . Во всяком случае в то время работа и амбициозные намерения принесли скудные результаты. Первые годы пребывания Пилсудского в Галиции (1906 - 1908) - в определенной степени для науки потеряны. Поначалу проявленную активность в этой отрасли на какое-то время перечеркнули дела личного характера.

     Бронислав Пилсудский, наделенный мечтательным характером, не всегда считался с реалиями, в которых доводилось ему жить. Руководствуясь романтическими порывами, иногда предпринимал действия, которые приносили ему болезненные разочарования. Вскоре после приезда в Краков житель тихой, спокойной тогда улицы Тополевой все чаще вспоминал молодые годы и свои тогдашние виленско-петербургские симпатии, дружбу, связанную с семьей Баневичей, столь сильно  вписавшуюся в его судьбу. Отвлечемся от научной деятельности Пилсудского и, опираясь на рукописные материалы, увидим несколько ближе мало доселе известную частную сторону его жизни. [6]

     Будучи учеником российской гимназии в Вильно, Бронислав Пилсудский охотно участвовал в жизни молодежи, был общительным. Часто с братом Юзефом бывал в салоне тетки Людвиги Головниной, где познакомился и влюбился в "ясную Зосю" - как писал в своем  юношеском дневнике. Панна Зофья - безусловно первая любовь романтического Бронися - была дочерью Михала и Хелены Баневичей, помещичьей семьи, владеющей небольшими угодьями в Свенцянском [7] .

У Баневичей  кроме Зофьи была младшая дочь Мария и сыновья Юлиан и Леон. Отца - как кажется - уже в это время не было на свете, воспитанием детей занималась мать. Известно, что вся семья жила в это время у майора Бжозовского, в доме, расположенном на берегу Вилии на ул. Преображенской (позже Людвисарской). Влюбленный виленский гимназист встречал "Зосеньку с ясным и веселым лицом" у Головниной, бывал также у Баневичей, где желанная девушка давала ему уроки музыки. Также вместе читали Сигизмунда Красинского, иногда увлекались и литературой на общественные темы. Эта идиллия встреч была внезапно прервана потому, что в конце апреля 1885 г.  Зофья, имеющая всего лет семнадцать, выехала в Петербург, где устроилась на работу в железнодорожной конторе. Под влиянием эмоций юноша решился на фатальный шаг - выехать из Вильно в Петербург, чтобы там продолжать учебу рядом с дорогой дамой сердца. Предлогом отъезда были школьные притеснения со стороны русских преподавателей.

     Четыре месяца спустя после отъезда Зофьи из Вильно 19. 08. 1885 г. Бронислав появился в невской митрополии, которая ошеломила его грандиозностью. 20 августа посетил дорогую Зосю, "очень обрадовавшуюся" визиту виленского пришельца. Дальнейшие романтические события проходили драматически - ясное, зареносное будущее было не для них. Вскоре после приезда в царскую столицу, в предпоследней записи, зачеркнутой 01. 10. 1885 г. автор "Дневника" поместил полное печали волнения признание: "Теперь кроме Зоси нет у меня здесь никого. Но и та может ускользнуть у меня из рук. Дела творятся в Вильно по поводу моего отъезда. Баневич, мать Зоси, в отчаянии, очень недовольна тем, что я поехал в Питер. Сама в основном из-за этого переезжает сюда. Все об этом судачат, мол, что я из-за Зоси выехал в Питер. Папа прислал мне письмо, остерегая меня не поддаваться чувству" [8] .

     Появились, как видно, серьезные угрозы, которые в скором будущем перечеркнули роман зуловского молодого барина. Хелена Баневич, явно не довольная этой связью, уже осенью 1885 г. всей семьей переехала из Вильно в Петербург. Трудно более точно определить, когда энергичная невеста появилась в Питере, однако нет сомнений, что семья Баневичей на долгие годы связала свою судьбу с этим городом. Решительная и неуступчивая мать, недовольная поступками дочери, настояла на своем, ей удалось разрушить романтическую идиллию и разорвать сердечную связь двоих молодых влюбленных. Когда дело дошло до расставания Бронислава с Зосей, как и когда разошлись их дороги - ничего точного сказать нельзя. Можно предположить, что Пилсудский, обладающий большим чувством юмора и достоинством, вопреки явного неравнодушия к Зосе, сам отошел в тень. Нельзя также исключить, что молодая Зося прогнулась под давлением матери и оставила верного друга. Раскрытие этой таинственной, полного напряжения истории без новых источников просто невозможно. Думается, что у матери Баневич были какие-то связи с многочисленной польской колонией в Петербурге, что и способствовало ее поселению в далеком чужом месте и получению оплачиваемой работы. При помощи родных или знакомых смогла легко найти для дочери из польской среды кандидата в мужья и довести дело до свадьбы. Предлагаемая ниже переписка выразительно подтверждает факт, что Зофья Баневич в дальнейшем была замужней женщиной, матерью двух дочерей. К сожалению, не знаем имени и фамилии ее мужа, так же не удалось установить других деталей, связанных с этим замужеством.

     Бронислав Пилсудский болезненно пережил это унижение, неприязненное отношение к нему матери, "стоящей преградой" на пути к его возлюбленной и это положило конец юношеской любви. В это же время впечатлительный, но упрямый юноша не до конца сдался. Трудно сейчас сказать, как к этому они пришли, но довольно в скором времени снова влюбился, на этот раз в Марию Баневич, сестру Зоси, младше ее на год. Молоденькая барышня увлеклась неудачливым ухажером сестры. Примечательно, что в виленский период Бронислав выразительно игнорировал Марию, не проявил к ней ни малейшего интереса. Если бы Бронислав одарил ее тогда глубоким чувством, - как иногда ошибочно утверждают в литературе - не было бы повода у него уезжать из Вильно, с которым столь многое его связывало. Дружеские связи под пасмурным небом царской столицы, возникшие поспешно, перечеркнули проявления политического характера. Как известно, из-за контактов с группой, готовящей покушение на царя, Пилсудский был осужден на 15 лет каторги и летом 1887 г. сослан на Сахалин. В то же время ставшая одинокой  барышня - видимо по велению матери - в скором времени утешилась, потеряв искреннего обожателя. На исходе 1888 г., во всяком случае не позже чем  летом 1889 г., когда несчастный каторжник на дикой земле валил лес, Мария Баневич  вышла замуж за человека, многие года связанного с Петербургом, богатого, значительно старше ее Яна Жарновского. Супруг привлекательной барышни происходил из семьи приграничных помещиков, был генеральным контролером государственных угодий в России. В период сибирской ссылки Пилсудский не переписывался с Баневичами, однако, бесспорно, получал от своих родных информацию о супружеской чете близкой ему Марии. Какие-то все же единичные контакты случались только в начале ХХ века. Весной 1907 г. в первом письме, написанном из Кракова в Петербург, недавний узник Сахалина четко вспомнил, что "со времени, как вы отправили мне телеграмму на Рождество в 1903 - 1904 гг., не получал от вас известий".

     В свете изданных писем проявляется правда. С момента приезда в Галицию мечтой Бронислава Пилсудского было возобновление романа двадцатилетней давности, прерванного сахалинской каторгой. Много времени уделял сбору сведений об осевшей в Петербурге семье Баневичей и в первую очередь, - ясное дело, - о Марии, живущей в Питере. Первым осведомителем на краковской земле был Юзеф Морозевич, который в 1897 - 1904 гг. как геолог Геологического института жил в Петербурге и имел связь с местной польской диаспорой. В 1906 г. Рождество Бронислав проводил в кругу семьи в Закопане, где посетили его прибывшие из "Виленка" самая младшая сестра Людвика Пилсудская и тетка Стефания Липман. Обе родственницы - как и переписывающаяся с ним Зуля Каденаци - безусловно сообщили ему многое об интересующей его личности. Однако более всего компетентным  информатором был связанный с Петербургом брат Казимеж Пилсудский, с которым романтический мечтатель вел переписку. На склоне 1906 г. по просьбе Бронислава переслал петербургский адрес Марии Жарновской, после расставания с мужем живущей вместе с матерью Хеленой Баневич, сестрой Софьей и ее двумя детьми, а также с кузиной Зеноной Пьетровской. В ситуации, когда сердце сибиряка все более занимали личные дела, о систематической работе над текстами айнов и гиляков не могло быть и речи. Стремясь всеми силами возродить давние отношения, надеялся, что на этот раз свою тоску и мечты о семейной жизни сможет осуществить. Плана возрождения драматически прерванной связи с капризной подругой юношеских лет, которая с болезненным упрямством все мечтала об артистической карьере, серьезно пошатнулись. Крушение мечты, потерянной в Галиции, шло к своему завершению, ему, идущему на поводу буйной чувствительности, не хватило в этой трудной ситуации трезвых рассуждений. В зажиточном доме мужа, обставленном на широкую ногу, Жарновская долгие годы жила в достатке. Благодаря высокой должности важного руководителя, была связана с высшим светом столичного Петербурга, у нее не было необходимости заниматься материальной стороной жизни. Пилсудский же, лишенный работы, преодолевая ежедневную нужду, не без горечи принимал статус резидента, пользовался квартирой и помощью брата Юзефа или приятелей. И все же для романтичного Бронислава не существовала рассудительность, он видел только одно: его жизненной спутницей будет Мария Жарновская.

     Стоит здесь вспомнить о неожиданном сообщении Пилсудского в письме к Футабатеи Шимеи, написанном в Кракове  21. XI. 1906 г., то есть спустя едва ли месяц от появления его на польской земле: "Здесь уже готовят для меня невесту и очень даже возможно, что поддамся, хотя еще теперь я не видел ее после двадцати лет разлуки". Окончательно в письме, отосланном в апреле 1907 г. к этой "невесте", которая была уже восемнадцать лет женой Яна Жарновского, изложил мужское предложение: "На лето собираюсь выехать в Закопане. Не могли ли бы мы встретиться. Наверняка выезжаете из душного Питера хотя бы на несколько месяцев." В быстро появившемся ответе содержалось сообщение об отъезде за границу, нашлось и многообещающее заверение: "Я смогу с тобой увидеться". С этой минуты события понеслись лавиной. В краковском "Часе" ("Czas") (от 18. V. 1907 г. № 113. С. 2), в рубрике "Приехали в Краков" излагается: "Мария Жарновская из Петербурга" приехала "под Вавель" 17 мая и в тот же день навестила Пилсудского на ул. Тополевой, 16. Задержалась во временно сейчас не существующем Центральном Отеле по ул. П. Матейки, 1.

     С началом июня Бронислав со своей возлюбленной Марией отдыхали в чешском Карлсбаде, откуда во второй половине июля ненадолго возвратились в Краков, отправившись в свою очередь на несколько месяцев в Закопане. Отпускное время оба провели в Доме Здоровья Братской Помощи по ул. Сенкевича, 8, где главным врачом был тогда  Антонии Кучевский - похоже, как и Пилсудский - родом из Виленщины. На семейном съезде, который состоялся в Татрах летом 1907 г., встретились четыре брата Пилсудские: Бронислав из (Кракова), Ян (из Вильно) с женой Марией, Юзеф из Кракова с женой Марией и Казимир (из Петербурга). Рядом с сибиряком оказалась и Мария, будучи с 1889 г. женой Яна Н. Жарновского. Нужно определенно сказать, что Бронислав Пилсудский и Мария из Баневичей Жарновская никогда не были супругами. Жарновская оставила мужа, но не была с ним разведена. Осенью 1907 г. - целое дело, проводимое в Петербурге - возможно, по инициативе Жарновского, закончилось временным соглашением, что и облегчило во время болезни возвращение Марии в дом петербургского супруга, человека редкостной доброты и культуры. При этом из переписки явно видно, что она не была заинтересована обретением легальной связи, продолжала носить фамилию мужа, о чем горестно упоминал ей размечтавшийся обожатель. Находясь в сильно хлопотной ситуации, Пилсудский представлял дорогую Мариню  как "обвенчанную жену", всем навязывал миф о состоявшемся браке, придавая этой связи видимость легальности. Свидетельством этой версии об обретении официальной связи является хотя бы сообщение в его письме из Закопане (9. IX. 1907 г.), которое он послал японскому приятелю: "Уже я женился. Пришлю Вам фотографию своей жены - моей подруги детства".

     Во второй половине октября 1907 г. - пять месяцев спустя после пребывания в Карлсбаде, Вене и Галиции - Жарновская через Варшаву и Вильно возвратилась в Петербург. Пребывала там полные три месяца, там она должна была урегулировать важные для нее семейные и личные дела. Сохранившийся именно с этого времени блок переписки составляет предмет публикации. Прежде чем этот интересный сбор писем будет представлен, следует хотя бы несколькими словами оговориться о тех  драматических происшествиях, которые положили конец этому роману, полному осложнений и взаимных разочарований. После приезда из Петербурга в Закопане, во второй половине января 1908 г. Мария и Бронислав гостили в пансионате "Hygea" на ул. Крапувки, 78. Ранней весной 1908 г. оба выехали во Львов, где 1908 - 1909 гг. жили поочередно в пансионате "Мигнон" (ул. Бадених, 3), в здании Ексульского (ул. Турецкая 3 кв. 12) и по улице Захаревича, 7. Поселяясь в столице Галиции, Пилсудский надеялся найти работу в музее им. Дедушицких или в одной их библиотек, или же в редакции "Польски пшегленд  эмиграцийны", однако предпринятые усилия не принесли ожидаемых результатов. Удалось напечатать лишь несколько статей на страницах журнала "Люд". Двухлетнее пребывание (почти) во Львове - это время, когда Пилсудский ведёт общественную и научную работу, например, участвуя в жизни общественно-народного клуба, посещает библиотеки и музеи, заводит знакомства с людьми науки и культуры Львова, в том числе с Б. Дыбовским. Мария же в это время посещала уроки пения у рекомендованного ей артиста, преподающего "итальянскую школу", Владислава Баронча, иногда на улице Турецкой устраивала камерные концерты. С оплатой дорогостоящих занятий у нее не было проблем. Наверно, из Петербурга подбрасывались ей какие-то немалые денежные суммы, потому что в адресной книге  Кракова и Львова за 1909 г. Мария Жарновская упоминается как "капиталистка", видимо, проценты от капитала обеспечивали ей проживание и позволяли развивать артистические увлечения. Планы и намерения, какие оба связывали с этим прекрасным городом, были драматически перечеркнуты. В 1908 г. Жарновская заболела, врачи в итоге определили рак груди. Весной 1909 г. решили выехать в Петербург, где, как думается, были предприняты первые оперативные меры. Когда осенью 1909 г. Пилсудский с тяжело больной Марией оказался в Париже, была сделана очередная операция. Стоит вспомнить, что парижские врачи решили победить болезнь при помощи открытого в 1898 г. польской ученой Марией Склодовской Кюри радия. Ситуация становилась драматической, состояние больной ухудшалось день ото дня, с каждым днем таяли и без того уже скудные средства, начали появляться недоразумения, взаимные претензии и упреки. Отчаявшаяся Жарновская оставила Париж и возвратилась на постоянное жительство в Петербург. Сердечно принятая мужем, провела с ним последние два года жизни [9] .
Если информация, которую передал Пилсудский профессору Розвадовскому точная, Мария Жарновская умерла в возрасте 42 лет в конце мая 1911 г., и похоронена в семейном склепе на кладбище Росса в Вильно. Роман, длившийся несколько лет, начатый в майские дни, дошел до конца. Трудно в столь деликатной сфере как-то рассуждать, но, глядя издали, можно,  думается, выразить свою убежденность в том, что эта "нефортунная" связь стала для Бронислава Пилсудского в какой-то степени разрушающей силой. Ситуация, в которой он оказался, явно углубила проявления его неврастении и, прежде всего, в период широкой научной  деятельности спровоцировала ее охлаждение. Все время предпринимаемые неудачные попытки создания семьи были настоящим несчастьем этого доброго, благородного человека, так горько обиженного судьбой. Горячие мечты о верной,  заботливой подруге жизни остались несбывшимися. Одинокий, потерянный скиталец часто подчеркивал, что его главная досада "это отсутствие живого близкого человека (…). И я видимо слишком переборчив. Может и глупо сделал, что отказался год тому назад от предлагаемой генеральшей (Замойской) барышни"
[10] .
     Закрывая драматическую столь сугубо личную линию биографии нашего героя, время возвращаться к обсуждению подготовленной к печати корреспонденции. Очень ценные рукописные материалы Бронислава Пилсудского, содержащие прежде всего богатую переписку, уже несколько лет находятся в Польской Академии Искусств. Там хранятся письма Бронислава Пилсудского к Марии Жарновской, письма Жарновской к Пилсудскому, а также семейная корреспонденция [11] . Нынешнее издание содержит 19 писем, причем несколько из них имеют дефекты - нет начала или конца письма. Первое - без даты и места, незаконченное и никогда не отправленное, было написано в Кракове, видимо, в январе 1907 г. Следующее, второе послание, в Петербург в половине апреля этого же года,  исполнило ожидания отправителя, ибо месяц спустя Жарновская появилась в его квартире. Однако главный фундамент публикации составляют хронологический блок писем (№ 3 - 19), которые Пилсудский писал осенью 1907 г., когда радостное, продолжающееся пять месяцев карлсбадско-закопанское "dolce far niente" закончилось, а его "столичная розочка" уехала на три месяца в Петербург.

     Бронислав Пилсудский любил и умел писать письма, был отличным эпистолографом. С большой увлеченностью вел обширную переписку. Ближе подружившийся с автором "Materials" сибиряк Эдмунд Плоский уверял, что никто не имеет права обвинить Бронислава в "нелюбви к написанию писем". Часто и охотно писал длинные, традиционные, сентиментальные и, как положено мечтателю, письма по настроению, полные сердечности, искренности, откровенности. Излагая взгляды  и суждения о людях и событиях, раскрывал различные аспекты бегущей жизни, радости и печали, личные драмы, охватывающие различные стороны его скитальческой судьбы. Опубликованные здесь письма 1907 г. на различные темы являются важным источником к биографии Пилсудского. Написанные вскоре после возвращения из сахалинской каторги в Галицию, они содержат много доселе неизвестных фактов из его личной жизни и предполагаемой научной деятельности. Стоит здесь вспомнить, что уже в эти холодные осенние дни    1907 г. Пилсудский информировал свою даму сердца о планируемой необычайно интересной публикации, которую, увы, никогда не написал. Согласно полученному предложению предполагал "написать популярное географическо-этнографическое описание (о гиляках и айнах) (…). Обязательно нужно узнать и в Питере у издателей, не сделают ли и мне такой же заказ". Жарновская, впрочем, забрала в Петербурге несколько статей Бронислава, которые при содействии знакомых из научной среды и редакторов должны были  быть опубликованы в местной печати. Живущий в Париже Михал Турский даже обещал облегчить издание книги воспоминаний в журнале "Былое" Владимира Бурцева. В свете публикуемой частной корреспонденции, очень личной, можно констатировать, что разлука с Жарновской, длившаяся несколько месяцев, была для одинокого Бронислава драмой, трудно преодолеваемой тяжестью. Письма "сентиментального парня", - как писал о нем товарищ по сахалинской каторге Гилярий Госткевич, - чаще всего содержат доверчивые, сердечные признания и мысли, длинные, полные тоски, интимные откровения. Он живет в постоянном нервном напряжении, опасаясь, что Жарновская навсегда останется в  мрачном Питере, чтобы там осуществить свои мечты об артистической карьере. В этой ситуации появлялись временами серьезные, полные взаимных претензий различного характера раздоры, претензии и осуждения. По натуре мягкий закопанский одиночка слал  длинные, написанные от сердца письма, сглаживал нарастающие конфликты, стремясь сохранить недавно возобновленные дружеские связи. Согласно  его ожиданиям, Жарновская попрощалась в конце-концов с Петербургом, где у нее было "с разделением (…) много хлопот", и, возвратившись в январе 1908 г. в Галицию, жила уже вместе с Брониславом в закопанском пансионате "Hygea".

     Издание этой интересной, хотя и не полной корреспонденции, является без сомнения очень ценным историческим источником. С сожалением нужно заметить, что не располагаем всеми письмами. Не хватает, с уверенностью можно утверждать, более десятка со второй половины ноября и декабря 1907 г. Письма, наверное,  были привезены из Петербурга в Галицию, но все ли, не удается никак установить, может некоторые уничтожила неуравновешенная адресатка. Кое что даёт основание предположить, что Пилсудский и Жарновская, выезжая на более длительное время во Львов, забрали с собой переписку, в том числе письма, которые писали друг другу осенью 1907 г. Это, между прочим, единственная доселе известная их переписка. Как нам известно, в столице Галиции они задержались ненадолго. Болезнь, драматический срыв, смерть Жарновской закрыли короткий контакт обоих со Львовом. Рукописные материалы оставались там и в дальнейшем, и вернее всего как кажется, они были доверены опеке Дыбовского и нашли "убежище" на его вилле ("Белый дворик", ул. Засцянек, 12). Во всяком случае, как упоминалось выше, Польская Академия Искусств закупила фрагмент наследия Бронислава Пилсудского от лиц, не связанных родственными узами с Пилсудским, которые и перевезли эти ценные материалы из Львова в Краков и счастливо сберегли их от гибели. Руководствуясь этим следом, стоит охватить основательным поиском библиотечные и архивные сборы Львова, где, возможно, находится часть научного наследия нашего соотечественника.

      Сохраненные письма нашей романтической пары - это интересный  обмен мыслями, и   позволяют ближе узнать эти взаимные, связывающие их сообщения. Письма Жарновской, написанные размашисто, большими буквами, когда-то возбуждали недовольство их получателя: "Всегда жалею, что пишешь так размашисто, иначе могла бы ты на одной четверти листа написать больше, чем сейчас".

   Письма Пилсудского написаны мелким разборчивым почерком. Иногда режет беспомощная стилистика, "польщизна", искаженная многими русизмами. Они оставлены без изменения, как и специфический стиль автора писем. Сохранены форма и языковые выражения автора, которые нынче имеют другое значение и могут быть часто непонятными для современного читателя. Сомнения вызывают например такие выражения, как "rozliсzać" вместо "liсzyć", т.е. рассчитывать на что-то, или "tylko" выражение, употребляемое в значении "dopiero" (всего лишь). Недостающие буквы, а также расшифровка многих сокращений - применяются квадратные скобки, в них охвачены также другие пояснения издателя. В издании, насчитывающем 19 писем, большинство происходят из Закопане, и только несколько из Кракова. При обработке публикации руководствовались, кроме указанных выше особенностей стиля - правилами издательской инструкции. К современным правила правописания приведена в основном пунктуация.

     Нынешний, небольшой, но богатый содержанием сборник писем, почти через сто лет после их написания, появляется в печати как полная подлинности автобиографическая повесть. Хотя хронологически охватывает небольшой отрезок времени, является значительным дополнительным материалом к хронике жизни великого ученого, выдающегося исследователя обреченных на гибель туземцев Сахалина. Искренние, полные сердечности личные откровения позволяют нам познать частицу правды о человеке необыкновенного благородства и праведности. Оказывая честь Брониславу Пилсудскому, ученому европейской славы, его современник Зигмунт Залеский писал о нём: "Трудом духа и тяжким трудом жизни добросовестно заслужил  память благодарной Отчизны и сердечное признание соотечественников" [12] .


* Ян Сташель, архивист, археограф живёт в Польше в г. Кракове.
[1] An PAN i PAU w Kr., sygn. К III-157.
[2] Об этом см. K. Grodziska. Spuścizna rękopiśmienna Bronisława Piłsudskiego w zbiorach Biblioteki PAN w Krakowie i jej proweniencja // Rocznik Biblioteki PAN w Krakowie. R. 43: 1998. S. 295 - 300; А.F. Majewicz. Archiwalia po Bronisławie Piłsudskim w Bibliotece PAN w Krakowie i ich wykorzystanie, tamże. R. 44: 1999. S. 293 - 306.
[3] B. Piłsudski. Materials for the Study the Ainu Language and Folklore, collected and prepared for publication by…, edited under the supervision of  J. Rozwadowski. Кraków, 1912. S. ХХVI, 242.
[4] А. F. Majewicz. Badacz i przyjaciel sachalińskich tybylców - naukowa sylwetka Bronisława Piłsudskiego // Literatura Ludowa. 1988. nr 4 - 6. S. 41.
[5] J. Talko-Hryncewicz. Wspomnienia lat ostatnich (1908 - 1932). Warszawa, 1932. S. 41.
[6] Шире об этом см. Я. Сташель. Бронислав Пилсудский и его связи с Академией Искусств в Кракове. Ежегодник Библиотеки Наук ПАИ и ПАН в Кр. R-46: 2001. С. 7 - 103.
[7] С. Ф. Корвин-Павловский. Воспоминания. Т. 1. На грани двух эпох. Варшава, 1966. С. 149, - пишет: "Невдалеке от Зулова, имения Марии и Юзефа Пилсудских, лежало небольшое имение Биллевичей". Воспоминания С. Корвина, касающиеся интересующей нас проблематики, к сожалению, грешат многими неточностями и ошибками.
[8] В рукописных сборах научной Библиотеки ПАИ и ПАН в Кракове находится ксерографическая копия "Дневника" Б. Пилсудского в Нью-Йорке. Автограф "Дневника" находится в отделе Рукописей Литовской АН в Вильно.
[9] О расставании Пилсудского с Жарновской писали: L. Krzywicki. Wspomnienia. Warszawa, 1959. T. 3. S. 268; S. A. Pawłowski. Оp. сit. S. 156. В обоих воспоминаниях содержится много неточностей и ошибок.
[10] АН ПАН и ПАИ в Кр., К III-84. j. а. 57. Когда Пилсудский жил в Кузницах, Ядвига Замойская, которая с дочерью Марией вела Домашнюю Школу Женского Труда, обещала его сосватать с одной из барышень . "Пани генеральша дала Брониславу наводку: когда барышни будут проходить через зал, чтобы он кашлянул, увидев понравившуюся девушку, а она постарается ее сосватать". См. J. Talko-Hryncewicz. Оp. cit. S. 42 - 43.
[11] Подготовленные к печати письма см. АН ПАН и ПАИ в Кр., sign К III - 157.
[12] Z. Lubicz-Zaleski. Śp. Bronisłаw Ginet-Piłsudski // Jeniec Polak. 6. VI. 1918. nr. 36. S. 4.