dudarec-latyshev6-1

    В начале ХХ века по инициативе Императорского Русского Географического Общества была направлена научная экспедиция на Хоккайдо – северный остров Японского архипелага, граничивший с Российской империей, который в Европе было принято называть островом Иессо (Еззо). Участниками экспедиции были выдающиеся поляки Вацлав Серошевский и Бронислав Пилсудский, уже признанные в научных кругах исследователи коренных народностей Сибири и Дальнего Востока, оба пришедшие в науку с царской каторги.
    Экспедиция обещала быть захватывающей. Ее осуществлению содействовал ряд крупных российских ученых и видных общественных деятелей, в их числе, вице-президент Русского Географического общества П.П. Семенов – Тян-Шанский и его научный секретарь А.В. Григорьев, а также профессор Московского университета, почетный академик Д. Н. Анучин, русский консул в Хакодате М.М. Геденштром, председатель Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии В.В. Радлов и секретарь Комитета Л.Я. Штернберг. К сожалению, экспедиция была прервана из-за неблагоприятной политической обстановки – был канун русско– японской войны 1904–1905 гг. Надвигавшаяся война не способствовала проведению мирных научных изысканий на сопредельных территориях. Итоги исследований фактически подведены не были, белетризованный отчёт В.Серошевского* об экспедиции появился в печати только в 1926 г. [1], собранные материалы оказались рассредоточенными, а участники экспедиции вскоре покинули пределы России. Не удивительно, что состоявшаяся экспедиция в научной жизни обеих российских столиц осталась почти незамеченной, и только специальные научные журналы да газета «Русские ведомости» поместили небольшую информацию о начале экспедиции и несколько путевых заметок В. Серошевского о поездке по Дальнему Востоку. Между тем, интерес к изучению Японии был глубоко оправдан и вытекал из всей предшествовавшей деятельности Русского географического общества...
    Основанное в середине Х1Х века, И.Р.Г.О. видело свое назначение в проведении всесторонних исследований обширных территорий России и сопредельных с ней стран. Были все основания считать, что Географическое общество «нередко служило пионером русского движения внутрь Азии – это Монголия, Маньчжурия, Тибет, Застенный Китай, Персия» [2]. Любопытен тот факт, что 22 февраля 1902 года Совет Общества выразил глубокую признательность Министру Финансов и Почётному члену Совета Географического общества С.Ю. Витте за "просвещённую его деятельность и то внимание, с каким он неизменно относится ко всем предприятиям Общества, направленным к всестороннему исследованию России и Дальнего востока" [3]. Особое значение придавалось осуществлению многочисленных ученых экспедиций, неутомимым организатором которых на протяжении многих лет являлся бессменный его вице-председатель   Петр Петрович Семёнов–Тян-Шанский. Следует заметить, что его пристрастием было изучение Азиатского материка. Будучи одновременно почетным членом Императорского Ботанического сада и председателем Русского Энтомологического общества, он неизменно обращал внимание участников готовившихся экспедиций на проведение, помимо основных работ, научных сборов – в том числе геологических, ботанических, зоологических, во многом обогативших русские музеи. Верным сподвижником, помощником и правой рукой П.П. Семенова – Тян-Шанского на протяжении двух десятилетий был ученый секретарь Географического общества   Александр Васильевич Григорьев, оставивший после себя яркий след и добрую память. В 1902 году он вынужден был по болезни уйти в отставку, а 24 февраля 1903 года на заседании Совета Общества был рассмотрен вопрос о назначении действительного члена И.Р.Г.О. Андрея Андреевича Достоевского новым его секретарем [4]. Все вышеперечисленные лица были не только выдающими деятелями своего времени, они сыграли большую роль в организации экспедиции на север Японии.
    С наступлением нового ХХ века в географических исследованиях начинались меняться ориентиры, о чем говорилось в отчете И.Р.Г.О. за 1901 год: "В настоящее время постепенно приходит к концу тот период исследований, который так блистательно был начат нашим великим путешественником Н.М. Пржевальским, и который имел целью открытие и исследование неведомых до той поры внутренних стран Азии, лежащих вне русских пределов" [5]. И, возможно, последней такой экспедицией, организованной с большим энтузиазмом Русским Географическим обществом, стала поездка в 1903 году "Серошевского – Пилсудского" (так в док-те) на таинственный японский остров Иессо [6]. В Архиве Географического общества Санкт-Петербурга хранится Дело экспедиции на о. Иессо за 1902 стран 1903 годы, материалы которого свидетельствуют об оживленной переписке руководителя экспедиции Вацлава Людвиговича Серошевского с Географическим обществом в лице его вице-председетеля П.П. Семенова – Тян-Щанского и секретаря А.А. Достоевского. К сожалению, сохранившиеся документы не дают ответа на многие вопросы,   тем не менее они представляют собою весьма ценный исторический источник…
    Факты биографии польского революционера, писателя и этнографа Вацлава Серошевского достойны самого захватывающего авантюрного романа. Двенадцать лет вынужденного сибирского затворничества подвигнули его на детальное изучение жизни и фольклора якутов. В Сибири он почувствовал потребность стать "бытописателем края", и когда в 1892 году Серошевский смог перебраться в Иркутск, он продолжил свои фундаментальные научные занятия. Осуществлению творческих планов ученый во многом был обязан своим друзьям, а также щедрости сибирских меценатов. Еще в рукописи этнографическое исследование Серошевского "Якуты" было удостоено Малой золотой медали Географического общества за 1896 год, что облегчило автору возвращение в Петербург. Особо следует сказать о роли, которую сыграл в его судьбе Семенов–Тян-Шанский: "Если Петр Петрович узнавал, что где-нибудь на окраинах культурные работники, в особенности из политических ссыльных, проявляют интерес к географическим исследованиям, он напрягал все силы на то, чтобы им разрешено было работать под флагом Географического Общества и таким образом выйти из бесправного состояния. Так было с Дыбовским, Годлевским, Черским, Чекановским в 70-х годах, когда они, как участники польского восстания, все получили, по ходатайству Петра Петровича, полную амнистию. Так было в те же годы и с Потаниным, а в дальнейшее время и со многими другими ссыльными, из которых выходили незаурядные исследователи… много было случаев, впрочем, что Петр Петрович по своему уважению к убеждениям других лиц, хлопотал за политических ссыльных и без привлечения их к работе по Обществу, а лишь из сострадания к ним, как пострадавшим за свои идеи" [7]. К названным фамилиям с полным основанием следует добавить имена В. Л. Серошевского и Б. О. Пилсудского…
    Жизнь Серошевского после возвращения в 90-х годах ХIХ века из сибирской ссылки полна ярких впечатлений. Он много пишет, сотрудничает с рядом журналов и газет, посещает редакцию народнического журнала "Русское богатство" и становится известным лицом в литературных кругах. В этот период своей жизни В.Л. Серошевский сблизился с Н.Ф. Анненским, Н.К. Михайловским, А.И. Богдановичем, И.П. Миролюбовым и другими литераторами, группировавшимися вокруг В.Г. Короленко. Среди его знакомых – Г.В. Плеханов, Г.Н. Потанин, В.А. Поссе. Максим Горький напишет из Петербурга в марте 1904 года: "Здесь – куча народа, в том числе Серошевский, недавно прибывший из Японии. Очень интересно рассказывает о Японии, Китае. Может быть, мы издадим его книгу,… «симпатичный писатель" [8]. Другой, менее известный современник, описавший в частном письме литературную среду начала ХХ века, расставит имена в следующий ряд: "Достоевский, Короленко и его последователь Серошевский" [9]. Благодаря участию Горького Издательство Товарищества "Знание" выпустило в 1908 году 9-ти томное собрание сочинений Вацлава Серошевского…
    Биографы В. Серошевского (литературный псевдоним Вацлав Сирко) полагают, что знакомством с Короленко он обязан сибирскому этнографу и фольклористу Г.Н. Потанину. На редакционных "четвергах" у Короленко Серошевский мог встретить молодого этнографа Штернберга, только что вернувшегося из сахалинской ссылки и замеченного в академических кругах талантливыми работами о сахалинских гиляках и айнах. У них – общие научные интересы, общие знакомые. При помощи покровителей из Императорской Академии Наук Л.Я. Штернберг в 1901 году преодолевает запрет на проживание в Петербурге и получает место старшего этнографа в Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого. Когда осенью 1902 года был создан Русский Комитет для изучения Средней и Восточной Азии, – как свидетельствует С.А. Раттнер-Штернберг – "не медля ни минуты, Штернберг, избранный секретарем Русского комитета, провел командировку для сбора коллекций двух бывших политкаторжан, именно – жившего еще на Сахалине Б.О. Пилсудского к местным айнам и писателя В.Л. Серошевского для сборов – в Манчьжурию и к айнам японским на о. Иесо" [10]. Деятельность Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии по подготовке и поддержке научных экспедиций изучена ещё недостаточно, но безусловно то, что с его созданием появилась возможность гибко действовать при финансировании научных командировок и эспедиций. Русский комитет под председательством академика В.В. Радлова, при активном участии академика С.Ф.Ольденбурга, а также Л.Я. Штернберга и В.В. Бартольда, секретарей комитета, за 16 лет существования провёл более ста крупных экспедиций и командировок в Сибирь и на Дальний Восток, в Среднюю Азию, Китай, Индию, на Тибет. Одной из первых была командировка Б. Пилсудского на Сахалин и экспедиция В. Серошевского и Б. Пилсудского на Хоккайдо.
    История зарождения замысла экспедиции довольно запутанна, и связано это, по всей вероятности, с политической подоплекой событий того времени. Вращаясь среди радикальной интеллигенции, В.Л. Серошевский занимал активную общественную позицию. В 1900 году ему было предъявлено обвинение в организации выступления рабочих Варшавы в день открытия памятника Адаму Мицкевичу; из письма от 23 ноября 1900 года Л.Ф. Пантелееву, с семьей которого Серошевский дружил: "Недели три тому назад меня совершенно неожиданно постигло неприятное приключение: у меня сделали обыск, арестовали меня и посадили в крепость, откуда я вышел недавно. Выпустили меня на поруки за 500 рублей. …, дело вздорное, не совсем ясное для меня. Тем не менее, я принужден прибегнуть к заступничеству П.П. Семенова, которому я написал обо всем подробное письмо… Я не могу сам лично приехать в Петербург, так как у меня отняли паспорт и запретили выехать из Варшавы. Мне бы ужасно не хотелось, чтобы это пакостное дело… затянулось или послужило за повод к высылке меня из родины, на которую я попал так недавно и с таким трудом" [11]. Вскоре он получает успокоительные вести – "добрейший Петр Петрович… выручил меня из беды" ( из письма Пантелееву от 15 декабря того же года) [12]. Следует заметить, что после выхода в свет первого тома "Якутов" автор не прерывал связей с Географическим обществом, продолжая работать над вторым томом своей книги. Он становится действительным членом Географического общества, руководство которого пыталось отвлечь способного ученого от политической деятельности. По образному выражению Серошевского, "старого сибирского бродягу" совсем не сложно было увлечь идеей экзотического путешествия в далекий край айнов. В 1901 году начинается подготовка экспедиции, заявленной на 1902 год – идут консультации с известными айноведами и знатоками Японии Д.Н. Анучиным, А.В. Григорьевым и другими. П.П. Семенов – Тян-Шанский готовит рекомендательные письма русским дипломатическим представителям А.П. Извольскому, М.М. Геденштрому, И.М. Лессару. Собираясь в путь, Серошевский обращается к опыту и знаниям Л.Я. Штернберга, который рекомендует ему познакомиться с трудами на Сахалине Б.О. Пилсудского…
    Было еще одно обстоятельство, которое благоприятствовало путешествию – Императорская Академия Наук задумала Восточную экспедицию, приглашая В.Л. Серошевского к участию в ней, в то время как. Б.О. Пилсудскому отводилась роль полевого этнографа–исследователя на юге Сахалина. Летом 1902 года Серошевский получил официальное письмо от Академии Наук, чек на 800 руб. и документ от Министерства Иностранных Дел; из письма П. П. Семенову – Тян-Шанскому от 4 июля: "В Маньчурии я проживу с августа по январь, на юге Японии – с января по март, затем вместе с весной буду двигаться к северу, чтобы попасть на Уессо к началу таяния снегов"[13]. Однако сроки не были выдержаны и прежде всего из-за эпидемии холеры, разразившейся в Азии; выезд пришлось отложить сначала до сентября, затем – до начала следующего года. Не было ясности с денежным вопросом, так как Географическое общество смогло профинансировать экспедицию лишь в январе 1903 года. По этой причине Серошевский предложил вице-президенту И.Р.Г.О. весьма замысловатый план заимствования денег у своего родственника Владислава Лебковского, владельца имения Голомбки в предместье Варшавы. Лебковский находился в состоянии тяжбы с Варшавским инженерным ведомством и просил помощи через посредство своего брата у влиятельного П.П. Семенова, бывшего, ко всему прочему, еще и членом Государственного Совета. Судя по сохранившимся документам Географического общества, идея Серошевского не нашла поддержки и дополнительные ассигнования на экспедицию были выделены по смете в конце 1903 года…
    Из Варшавы В.Л. Серошевский двинулся в путь на исходе января 1903 года; проехал Сибирь и через Нерчинск направился в Маньчжурию на Хайлар, где знакомился с жизнью местных племен. Уже 3-го марта отчет о проделанной работе был отправлен в Петербург и вскоре опубликован в Известиях И.Р.Г.О. под рубрикой "Вести из экспедиций". Свое путешествие он продолжил через Харбин и 23 марта отбыл на пароходе «Амур» из порта Дальнего в Японию. Побывал в Осаке на Всемирной промышленной выставке. Из Нагасаки 16 апреля Серошевский отправился в Иокагаму и далее на Хоккайдо; 3 мая он находился уже в Хакодате в ожидании Пилсудского. Первые научные экспонаты были отправлены с почтой для пополнения коллекций Академии Наук. Проходил май, но Пилсудского все не было…
    Между тем Б.О. Пилсудский в письме к Штернбергу сетовал: "Получил я от него [Серошевского] письмо из Порт-Артура; он все ждет меня в Хакодате, не зная, очевидно, что я ехать не могу. Вы забыли, что я еще не могу разъезжать свободно. А тем более за границу. Надо было, если это возможно, выхлопотать разрешение в Петербурге". И далее – в письме от 7 июня: "Серошевский все ждет меня, присылает письма и телеграммы. Он послал Семенову телеграмму с просьбой об исходатайствовании меня на 4 месяца. Согласен был бы, чтобы я хоть с половины лета поехал на Хоккайдо, иначе он считает свою поездку неудачной, так как не знает ни айнского, ни японского языка" [14]. Наконец, 3 июня вопрос был разрешен положительно: “Приамурский генерал-губернатор передал по телеграфу возбужденное Вице-Председателем Императорского Географического Общества ходатайство о разрешении крестьянину из ссыльных о. Сахалина государственному преступнику Брониславу Пилсудскому 4-месячную отлучку на о.Иессо в составе географической экспедиции, которая без Пилсудского, как знающего местный язык, может быть безрезультатной” [15]. Цитируем письмо Б.О. Пилсудского Л.Я. Штернбергу, отправленное с Хоккайдо: "17 (30) июля 1903 г. Сейчас пишу Вам из Японии, куда по ходатайству П.П. Семенова меня пустили на 4 месяца для совместной поездки с Серошевским…" [16]. В пути, по всей видимости, они разминулись, и Пилсудский “несколько недель” ждал Серошевского, ездившего повидаться с братом и сестрой в пост Александровский. на Сахалин.
    Любопытно, что год назад Пилсудский побывал в Хакодате, и, как ни странно – проездом с западного на восточное побережье Сахалина, с коллекцией собранных экспонатов для Этнографического музея Академии Наук: " 6 августа я выехал из Мауки… пришлось… согласиться на любезное приглашение фирмы "Семенов и Демби" доставить меня и ящики с вещами на одном из последних промысловых суден до Хакодате, а оттуда на другом пароходе до Корсаковска… В Хакодате в ожидании парохода я должен был прождать три недели. Пользуясь гостеприимством г-на Демби и под руководством его молодых сыновей и родственников, г-на и г-жи Моритаки, я знакомился с достопримечательностями города и обыденною жизнью японцев… 30 августа вернулся в Корсаковск…." [17]. В письме другу Пилсудский писал, как ездил "зайцем" в Японию, но – повторить поездку таким способом более не решится…
Между Россией и Японией все больше разгорался конфликт. – "6 июня отправился я в пост Корсаковск и стал готовиться к поездке на промысловом пароходе в залив Терпения к северным айнам и орокам, откуда рассчитывал вернуться в конце августа или даже зимой, но получил приглашение присоединиться к экспедиции В.Л.Серошевского к айнам о. Хоккайдо. Я отменил все требовавшиеся ранее приготовления и стал готовиться в новый путь. Поехал на восточный берег, сделал заказы вещей, добыл переводчика-айна [18], говорящего по-японски, оказавшегося нам затем очень полезным, и 20 июня выехал на Хоккайдо…Путешествие наше выпало в крайне неблагоприятное время лихорадочного возбуждения японцев против России и безустанных приготовлений к войне…".
    Из писем Серошевского, направленных в Географическое общество, следует, что в июле и августе члены экспедиции, нередко вместе с английским миссионером, выдающимся исследователем языка, культуры и религии айнов Джоном Бэчелором, еще спокойно и небезуспешно работали в айнских деревушках на юго-западном берегу Хоккайдо. Намечались планы подняться к северу в долину реки Сару, но очень скоро вокруг русской экспедиции стали сгущаться тучи – обстановка слежки становилась нетерпимой, как и нескрываемое давление на айнов. Во второй половине сентября экспедицию пришлось свернуть. 19 сентября друзья расстались, Пилсудский вернулся на Сахалин, а Серошевский отправился в Порт Артур из Нагасаки, побывав в Токио, Киото, Осаке и Кобе. Его дальнейший путь лежал в Корею и Китай…
    26 сентября 1903 года Серошевский сообщал секретарю Географического общества о том, что работа этнографов в Японии прекращена, но "кое-что удалось сделать", имея ввиду – "толстую" тетрадь заметок, записи айнских текстов Пилсудского, 200 фотонегативов и 12 кинематографических лент, запечатлевших туземные пляски…
    Кружным морским путем Серошевский вернулся в Европу; с весны 1904 года он желанный гость в литературных и политических салонах Санкт-Петербурга. Его путевые заметки о Японии, Корее и Китае регулярно печатали "Русские Ведомости"; в 1905 году отдельной книгой вышел в свет публицистический очерк о Корее. Вскоре после завершения своей поздки на Дальний Восток в письме к Д.Н. Анучину ("Русские Ведомости") от 16 мая 1904 года он напишет: "Занят Кореей. Работа движется вперед… А доклад об айнах отложил до осени" [19]. Но доклад не состоялся вообще. Литературные занятия отнимали все больше времени – в 1903-1904 годах увидело свет Полное собрание рассказов и повестей В. Серошевскогов; в 1906- 1909 годах столичные журналы "Русское Богатство", "Русская Мысль", "Всходы", "Мир Божий" охотно публиковали его повести и рассказы, навеянные восточными мотивами, – "Оль Сони – Кисань", "О – Сици", "В стране цветов", "В степях Монголии", "В стране утреннего спокойствия" и другие. В рукописях В. Серошевского имеется упоминание о книге рассказов "Консаки Моноготари", объединенных японской тематикой; небольшой рассказ названного цикла под названием "Примирение"   сохранился в архиве журнала "Русское Богатство" [20]…
Дальнейшая судьба научных коллекций, собранных на Хоккайдо, будет складываться причудливо. Один из отголосков можно найти в письме В.Л. Серошевского из Закопане от 21 апреля 1910 года в адрес Н.Ф. Анненского: "Дорогой Николай Федорович! Вчера я послал на Ваше имя в "Русского богатства" мою повесть из японской жизни "Ингва". Я теперь только принялся за разбор моих путевых заметок по Японии. До сих пор всё не удавалось – революция задавила: сначала всё это ушло далеко, а после… после наступила полная прострация" [21].
Бронислав Осипович Пилсудский был более определенным в своих ощущениях – из отчета Русскому Комитету для изучения Средней и Восточной Азии: "…польза, вынесенная мною за эти три месяца, была громадная. Более близкое непосредственное знакомство с айнами о. Хоккайдо выдвинуло для меня много вопросов, до сих пор мало затрагиваемых; мягкость климата и большая ласковость природы, общее чарующее влияние японского склада жизни, так далекого от полного грубости и пошлости жизненного фона Сахалина, наконец, совместная работа с таким опытным этнографом, как В. Серошевский – все это так меня приободрило, оживило, что я со свежим приливом энергии возвратился для продолжения работы на мрачном Сахалине с его ужасами, преступлениями, страданиями… Главным образом я был занят переводами записанных на о. Хоккайдо текстов" [22]. 20 апреля 1905 года председатель Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии академик В.В. Радлов на заседании Комитета сообщил о получении посылки от Б.О. Пилсудского из 46 книг и брошюр, 6 тетрадей, 6 рисунков и листов с буквами на японском и айнском языках.   Его оценка была следующей: благодаря экспедиции Б.О. Пилсудского на Южный Сахалин Этнографический музей имени Петра Великого "обогатился коллекцией из айнского быта, составившей по полноте, систематичности и научности единственное собрание в Европе", а в результате экспедиции В.Л. Серошевского в Маньчжурию и на Хоккайдо "старое собрание объектов с о. Езо теперь окончательно пополнилось, особенно в области культа, которая у нас представлена полнее, чем в местных музеях Японии" [24].
К сожалению, не удалось пока выяснить судьбу кинодокументов, снятых Серошевским и Пилсудским на Хоккайдо в 1903 году. Следы документальной кинопродукции, на наш взгляд, теряются где-то в Париже, куда была направлена пленка для проявки… Вообще следует отметить прекрасное техническое оснащение экспедиции, в распоряжении учёных были антропометрические инструменты, фонограф, фото и кино-аппаратура.
С тех пор прошло 100 лет, и благодаря обнаруженным в архивах неизвестным документам появилась возможность вернуться к событиям, связанным с историей забытой экспедиции. Сотрудниками Института наследия Бронислава Пилсудского подготовлены к публикации письма В.Л. Серошевского и ряд других документов, среди которых не публиковавшееся ранее письмо Бронислава Пилсудского Л.Я. Штернбергу, объединенных темой этнографической поездки на Дальний Восток в 1903 году. Переписка была для участников экспедиции способом поддержания связи с научными центрами – Географическим обществом и Академией Наук, в результате чего письма являлись, нередко, препроводительными – к отчетам или путевым заметкам автора корреспонденций. Публикуемые документальные источники расположены по хронологии и пронумерованы в ходе подготовки публикации. Раскрытые сокращения слов помещены в квадратные скобки. Опущенные места в тексте отмечены отточиями и прокомментированы, в отличие от часто употребляемых авторских многоточий. Составители публикации ставили перед собой задачу пролить свет на забытую страницу одного из самых загадочных путешествий начала ХХ века, решить которую было бы невозможно без неоценимой помощи директора Архива Географического общества в Санкт-Петербурге М.Ф. Матвеевой и старшего научного сотрудника Санкт-Петербургского филиала Архива РАН Н.С. Прохоренко.

_______________
Дударец Галина Ивановна, старший научный сотрудник Института наследия Бронислава Пилсудского.
Латышев Владислав Михайлович, директор Сахалинского областного краеведческого музея и Института наследия Бронислава Пилсудского.
* Редколлегия "Известий Института наследия Бронислава Пилсудского" планирует в № 7 опубликовать перевод на русский язык очерка В. Серошевского "Среди лохматых людей".

    Еще раз передаю Вам, дорогой Петр Петрович, и память свою и семью Вашей заботливости и Вашей доброте.
    Всего, всего хорошего! Да хранит Вас судьба возможно долго на пользу науки и человечества.
                              Искренно и глубоко любящий Вас
                                                                      Вацлав Серошевский

АГО. Р. 64. Оп. 1. Д. 65. Л. 4. Автограф.
___________________
[1]. Письмо, адресовано вице-президенту И.Р.Г.О П.П. Семенову–Тян-Шанскому, находилось в запечатанном конверте на случай гибели автора письма во время восточной поездки.

СПФА РАН. Ф. 282. Оп.1. Д. 160. Л.173. Копия.
________________
[1]. Опущена часть документа, не имеющая отношения к теме публикации.

    Два месяца осталось до моего отъезда в Китай. В настоящее время я нахожусь за границей в курорте Закопане (Галиция). Я захватил с собою нужные пособия и прилежно подготовляюсь к поездке. Чем ближе знакомлюсь я с ее предметом, тем больше увлекаюсь ею. По всей вероятности она продлится дольше, чем я предполагал в начале. В Маньчжурии я проживу с августа по январь, на юге Японии с января по март, затем буду двигаться вместе с весной к северу, чтобы попасть на Иессо к таянию снегов. Я убедился, что мне придется съездить во Владивосток, чтобы оговорить с Пилсудзским1 подробности экспедиций.
    Благодарю Вас, дорогой Петр Петрович, за письмо к епископу Ревельскому. Вообще я снабжен, кажется, достаточными рекомендациями.
    Надеюсь я, что из экскурсии кроме энтомологических и этнографических коллекций я привезу и кой-что интересное для себя по родовому устройству, по верованиям и быту.
Дмитрий Николаевич Анучин, к которому я обращался за советом, так как он писал об айнах, выражает удовольствие по поводу моей поездки. Я с ним знаком еще с того времени, когда при его содействии разыскивал в Московском Истор[ическом] Музее и в Румянцевском Музее сведения об якутах.
    Из Америки проф[ессор] Сёмнер тоже пишет мне любезное напутствие. Вообще столько лиц выказывает интерес к моей поездке, что я временами робею из опасения, что не оправдаю ожиданий.
    Значит, через два месяца уже я буду двигаться по Большой Сибирской Дороге. Не придется мне уже до отъезда повидаться с Вами, дорогой мой Наставник и Покровитель. Ввиду этого спешу еще раз выразить Вам мою глубочайшуюю признательность за все, что Вы сделали для меня и поручить себя Вашей памяти и Вашей доброте.

Полный глубокого и искреннего почтения
Вацлав Серошевский
4 июня 1902 г.

ИРЛИ. Ф. 340. Оп. 3. Д. 58. Л. 1–2. Автограф.
_________________
[1]. Так в документе.

    Ввиду холеры я, действительно, решил подождать, пока заморозки не убьют или по крайней мере не усмирят ее немного в Маньчжурии: я рассчитываю туда попасть к первым числам сентября, хотя это и не совсем для меня удобно, но… что же делать. Уезжаю из Закопане 30 т [екущего] м[есяца] нового стиля. В Варшаве проведу дней пять, не больше, – только обменяю заграничный паспорт. В Москве пробуду от поезда к поезду. Я повидаюсь там обязательно c Дмитрием Николаевичем Анучиным. Письмо с ответом адресуйте или в Варшаву: редакция «Правды» В.Л Серошевскому или в Москву, Большой Чернышевский переулок, дом «Русских Ведомостей», Д.Н. Анучину, для меня. Английского письма от Академии я не получил, а только русское. Сознаюсь, пригодилось бы и первое. Люди, побывавшие на Востоке, говорят, что там из европейских языков более всего распространен английский.
    Затем относительно 2000 рублей. Дело это не пропало, хотя и спуталось немного, так как я молчание В[асилия] Васильевича [1] счел за отказ. В чем состоит оно, это Вы узнаете из письма к В.В., которое прилагаю [2] и прошу Вас прочесть и передать, кому следует. Поручил я вести переговоры по этому делу некоему энтомологу г-ну Рыштелю, но вижу, что он по примеру излюбленных им мух увлекся чем-либо по дороге и забыл о своих обязанностях. Если дело состоится, то в распоряжении Академии поступит 2000 руб. наличными или «предметов» на эту сумму. Так как дело может выясниться не скоро, то я возьму с собою авансом 500 руб. у лица заинтересованного и буду ждать распоряжений по телефону в Иркутске или почтой в Токио. Но Вы мне напишите возможно скоро в Москву или Варшаву [о том], что скажет В[асилий] Васильевич и вообще, стоит ли начинать дело. В случае необходимости в Петербург приедет мой двоюродный брат Владислав Максимилианович Лебковский, с которым будет у Вас одно затруднение – не говорит по-русски, но по-немецки объясняется и пишет удовлетворительно.
    Не знаю, удасться ли мне побывать в Маньчжурии везде, где бы мне хотелось, так как последние корабли уходят из Владивостока в начале ноября, а доберусь ли я до Порт-Артура или Тьенсина – не знаю.
    Вообще – холера напутала!
    Если буду во Владивостоке, то по всей вероятности застану уже Пилсудского и  осмотрю его коллекци[и]. Но возможно, что во Владивосток я поеду только в будущем году из Hakodate, так как мне бы все-таки хотелось кой-что осмотреть, чего не успею теперь сделать. Ну, все это выяснится уже на месте, и я не премину уведомить Вас своевременно. Если бы с 2000 руб. удалось дело, ведь я бы располагал 4000 [руб.], а это уйма денег, за эти деньги можно купить не мало.
    Я буду все-таки считать, что айн[ские] коллекции мое главное дело. К тому же они и ценнее других, так как их скоро не будет. Колонизация японцев заливает Иессо.
    Обнимаю Вас, милый друг, супруге Вашей сердечный привет, а отроку желаю отцовских мужества и благородства! Чрезвычайно я обрадовался, узнавши, что Вы выдержали экзамен [3]. Этим многое упростилось.

СПФА РАН. Ф. 282. Оп. 1. Д. 264. Л. 1–2. Автограф.
______________________
[1]. Здесь и далее речь идет, по всей видимости, об академике В.В. Радлове.
[2]. Упомянутое письмо выявить не удалось.
[3]. Экзамен экстерном Л.Я. Штернберг выдержал в мператорском Петербургском университете после возвращения из ссылки.

Последние правительственные сообщения о холере в Маньчжурии до того смутили меня, что я не знаю, как мне быть. Не придется ли мне поехать в ту сторону морем кругом, а вернуться через Маньчжурию. Ведь все равно теперь бы мне нельзя было разъезжать по Маньчжурии и делать исследования уже ввиду полицейских прямо препятствий, карантинов и общей паники? Будьте добры, подумайте и дайте мне дельный совет. Я собрался уже совершенно в путь и намеревался на днях тронуться, как вдруг сообщение о холере в Иркутске и карантине на Байкале повернуло все вверх ногами. Я приготовился к поездке зимою в климате близком к сибирскому. Теперь все придется перерешать. Мне бы очень не хотелось это делать, но я должен попасть к Новому Году в Японию, иначе я не поспею к весне в Ессо. Будьте другом, узнайте точно и ответьте мне на следующие вопросы:

1. Когда уходит из Владивостока последнее судно зимою?
2. Существует ли правильное зимнее сообщение Порт-Артура с Японией или хотя бы Тьен[с]ином? Когда и в какие сроки уходят последние судна?
3. Можно ли проехать в Пекин по железной дороге.

    Мне говорили, что русская железнодорожная линия уже соединилась с английской приморской и что, хотя проезд официально не открыт, проехать можно – по рекомендации, знакомству; я бы того и другого добился. Если хотя один из этих ответов будет благоприятен, я поеду по Сибирской железной дороге и пробуду зиму в Маньчжурии, затем на несколько дней поеду в Пекин (в случае, если есть с ним сухопутное соединение) и из Тьенсина отправлюсь в Японию.
    Если правильные рейсы устроены уже из Порт-Артура, поеду (на пароходе) До сих пор их не было. Зимою не приходили туда совсем суда, исключая военных, которые не принимают пассажиров.
    Обдумайте и ответьте мне возможно скоро, время мне дорого, да и денег жаль. Относительно моего дела с Лебковским тоже, пожалуйста, напишите сюда в Закопане. Да, да, кстати! Рассматривая списки предметов, которые мне поручил приобрести в Маньчжурии и Китае Бруно Фридрихович, я не нашел никакого намека на коллекции картин народных, дешевых картин. Так как я намерен собирать их – возможно полную коллекцию для себя, считая такие картинки важным и точным указанием на вкус, потребности и развитие данного народа, то не пожелает ли Академия, чтобы я и для нее составил параллельно такую коллекцию. Повторяю – картинок народных, дешевых, грошевых (так религиозных, как и обыденных), подобных тем, какие в свое время собирал Ровинский [2]. Такие же картинки я намерен собирать и в Японии. Те картинки, что я видел в Академии, не имеют большого научного значения, собраны они без всякой программы скорее по наитию и вкусу собирателя, чем этнографии. Ответьте, прошу Вас, возможно скоро. Обнимаю Вас, жене и маленькому Штернбергу … привет.

    До свидания, обнимаю!
    Мелкие вещи в горшках и по углам. Еще раз обнимаю. Всего хорошего.
    Жене поклон. Герою нашего времени привет [3].

Всего хорошего. Обнимаю Вас.
В[ацлав] Серошевский

Поклон Александру Васильевичу [2]. Еще раз всего хорошего.

СПФА РАН. Ф. 723. Оп. 1. Д. 179. Л. 1. Автограф.
___________________

[2]. Имеется в виду А. В. Григорьев, бывший секретарь И.Р.Г.О.

За отчет я принялся ещё в Хайларе и даже написал большую часть его там, под свежим впечатлением поездок в степи и знакомства с кочевниками, но затем обстоятельства подхватили меня и понесли от города к городу, от происшествия к происшествию, не давая времени ни одуматься ни, тем более, писать что-либо. Я только успевал отмечать кое-что в моей записной книжке. Много интересного, красивого, яркого, весёлого и грустного пронеслось передо мной за это время в виде бесконечной ленты, сотканной из картин чуждой, незнакомой жизни. Конечно, не всё там представляет научный материал, поэтому я возвращаюсь к моему отчету, в котором я старался отметить всё более ценное бытовое, из собранных мною сведений и наблюдений [1].

    Благодаря любезности начальника Нерчинского батальона полковника В.В. Дежоржа и деятельному участию начальника охотничей команды поручика Б.О. Шантыра, мне удалось посетить ближайшие селения даур, солон и баргут и собрать о них кой-какие сведения.
    Племена эти густо кочуют по Аргуни, Хайлару и их притокам. Вблизи г. Хайлара живут преимущественно дауры; затем есть ещё даурские кочевья на юге по речке Хой-гол, левому притоку Ибень-гола и на восток на р. Джеромшэ, левому притоку Аргуни. Отмечу, что р.р. Аргунь и Хайлар в ответах казаков и туземцев постоянно смешивались и что на прямо поставленный мною вопрос одна ли это река или две речки, я получал ответ, что это одна и та же река, но называется сообразно местности то Хайларом, то Аргунью. К северо-западу от г.Хайлара по р.Хайлору и притоку её Мергелу кочуют баргуты, а в верховьях Мергела – шипши-барга ( они же чепчи-барга – по другому выговору).
    На р. Мергеле замечательный поселок представляет стойбище, состоящее более чем из 20 юрт, где живут одни почти женщины. Это баргуты, прикочевавшие с юго-запада от Далай-Нора. Они бежали оттуда, будто бы от Туана, который «с армией весною намеревается пройти по этой дороге к север[у]».
    Баргуты живут ещё густо по р.р. Ибен-голу, Хой-голу, Унтхен… В верховьях Хой-гола живут солоны и дауры, а по р. Хунгульджи, левому притоку Ибен-гола, живут совместно все почти местные племена, как-то: дауры, бургуты, чепчи-бурга и бишим-барга, а также баргу-буряты.
    Все эти кочевники живут в войлочных юртах монгольского типа. Единственное наружное отличие, возможно, что случайное, я нашел в некоторых солонских палатках, покрытых с боков поверх войлока ажурными циновками из тонких ивовых прутьев. Плетенье это состоит из ряда длинных прямых палочек, связанных параллельно и заборчато в виде наших оконных летних штор; оно прижимает плотно края войлочных пластов и делает всю палатку устойчивее против ветров и теплее. Внутри палатки устроены так же, как монгольские и бурятские юрты. Против входа помещается небольшая божница с священными фигурами и картинками, тут же ящики с самым ценным хозяйским добром. Налево от входа, если повернуться к нему лицом, находится левая половина, где сидят и хозяйничают преимущественно женщины и прислуга, направо – мужская, где принимают гостей. Кругом вдоль полого, лежат сложенные тщательно вещи, утварь, сбруя и т.д. В середине очаги. Дым уходит в большое дымовое отверстие, сквозь которое видно небо и мелькают звезды, смешиваясь с несущимися к ним искрами огня. Такая юрта даже у средне-зажиточного монгола тепла, суха и относительно опрятна и представляют высокую степень кочевого комфорта, сравнительно с радужными палатками тунгусов, меховыми чукоч или берестяными карагасов. Палатки зажиточных даур сделаны из белого войлока, но у менее состоятельных они бурые и серые.
    Кочевья стоят обыкновенно у речек и сладких озер. Зимою места для них выбираются с такам расчетом, чтобы недалеко был кустарник или по крайней мере достаточно тростника, употребляемого в качестве топлива.по крайней мере достаточно тростника, употребляемого в качестве топлива.
    Если кочевники предполагают прожить на том месте долго, То они окружают юрту невысоким тростниковым или хворостяным забором и устраивают такие же загоны для телят и скота. Совсем маленьких сосунков в холода, я видел, держат в жилых юртах.
    Вне ограды, обыкновенно недалеко от выхода, стоят двуколесные арбы с поднятыми вверх оглоблями, постоянно готовые к дороге, так что в случае нужды в несколько часов семья может собрать свои пожитки и двинуться немедленно в путь. Тут же где-нибудь бродит стреноженный и заседланный конь. Лошади и рогатый скот пасутся в степи без призора и только стада овец стерегут конные пастухи с длинными кнутами и большие серые овчарки. Волчьих следов мы видели везде много и даже встретили одного хищника недалеко от проезжей дороги.
    Сена кочевники почти не косят. Только те, которые живут круглый год в том же урочище, собирают по осени немного полузасохшей травы, да зимою в случае необходимости косят поверх снега верхушки осенней ветоши. Ею они и пользуются как подстилкой и кормом весною для стелившегося или ослабевшего скота.
    Здесь только в монгольских степях пограничья Маньчжурии, где выпадает гораздо больше снега, чем в центральной и западной Монголии, я нашел разгадку того, каким образом якутам, неумевшим собирать сена, удалось провести рогатый скот так далеко на север в лесистые и многоснежные области. Смутное объяснение этого приема сохранилось еще в преданиях якутов, но здесь он еще жив и употребляется постоянно.
    В богатые осадками зимы, когда корм сплошь покрыт снегом, на пастбища здешние кочевники выпускают прежде всего лошадей; их гоняют с места на место, не позволяя съесть всего выстебленного копытами из-под снега корма, после того пускают на взрытое поле рогатый скот, а затем – овец. Конечно, такое сотрудничество тяжело отзывается прежде всего на лошадях и их относительно должно быть много больше, чем рогатого скота.
Здесь очень удобно наблюдать зародыши сенокошения, которое подобно большинству важнейших человеческих приобретений образовалось частичным накоплением опыта и новых потребностей в продолжении многих веков.
    Косят и собирают сено, и то в очень незначительном количестве, исключительно оседлые дауры. Они живут поселками или вотдельных фанзах в кирпичных домах, построенных по китайскому образцу. Летом большинство переходят в войлочные палатки, разбитые тут же во дворе или поблизости за оградой в степи. Некоторые уходят даже дальше в луга подобно тому, как сибирские крестьяне уходят на заимки, или северные якуты в летники. Но причины тут и там другие: сибирские крестьяне стараются таким образом приблизиться во время страды к своим пашням, якуты уходят с зимников, чтобы защитить от потрав прилежащие сенокосы, дауры делают эти ради лучшего питания своих стад. Поэтому дауры, живущие зимою более или менее скученно, летом разбредаются врозь.
    Кирпичные даурские дома всегда стоят в глубине двора, обнесенного глинобитной стеной; двор по обеим сторонам обстроен вдоль сараями и кладовыми. Дом единственным своим выходом обращен всегда к воротам. Во дворах я не заметил нигде ни крылечка, ни даже навеса. Прямо со двора ведут они в темные, довольно просторные сени. Тут же у дверей по обеим сторонам помещаются два очага для кипячения воды, варки пищи и пр. Дымовая труба очагов проходит горизонтально в соседние помещения и согревает там "каны» – широкие нары, на которых спят, сидят, работают и проводят почти все свое время женщины, дети и отдыхающие мужчины. Дымовые трубы ст[р]оят наружу дома в виде узких, высоких пирамид. Самый дом представляет параллелепипед в 6-7 саженей длиною, 3-4 с[аженей] шириною и 1,5 с[ажени] высотою, накрытый у богатых китайской черепичной крышей, а у бедных – плоским, слегка по середине вздутым, обмазанным глиной сводом. На этой плоской крыше складывают обыкновенно сено или остаток снопов чаольяна. Темные сени разделяют дом на две половины – мужскую, по правую сторону, если повернуться лицом к выходу, и женскую – по левой стороне. Первая служит светлицей, приемной, гостиной, во второй справляются все домашние работы, там спят, там ютятся девушки и дети… Впрочем у бедняков нет строгого разграничения, и я видал неоднократно, в светлице в особом углу молодую семью одного из хозяйских сыновей.
    Большое бумажное китайское окно во всю стену освещает обе комнаты. Окна эти помещаются в лицевой стене, и больше окон нет во всем доме, исключая маленьких щелевидных отверстий в кладовых. Кладовые прилегают непосредственно к жилым комнатам. Вход в них с сеней. Позади женской половины небольшая коморочка отделена для прислуги. Все это темно и неопрятно. В сенях стоят большие горшки с водою, с маслом, лежит всякий домашний хлам, сбруя, орудия, веревки и ремни. Если дом покрыт крышей, то там же стоит лестница для сообщения с чердаком.
    В комнатах на окнах, выложенных циновками, сидят, поджавши ноги, мужчины и покуривают маленькие трубочки. По середине избы на полу стоит большая жаровня глиняная, чугунная или бронзовая, смотря по зажиточности, полная горячей золы и тлеющих тоненьких угольков ивняка. Угольки эти не дают почти дыма и запах их довольно приятен. При появлении гостя жаровню сейчас же наполняют свежими углями, подают маленькие чашечки чаю и предлагают трубку. Дауры держат себя просто и с достоинством, но у оседлых даюр нет уже приеме гостя того радушия, с каким встречает его самый бедный кочевник. Одеваются оседлые дауры по-китайски, кочевые – по-монгольски. Собственное осталось у них лишь в предпочтении к серым и темным цветам. Платье покупают по большей части у торговцев китайцев, только женщины шьют еще и вышивают сами свои платья, которые ничем почти не отличаются от китайских или монгольских, чаще же представляют смесь того или другого. Домашняя утварь – тоже китайского изделия и покупается ими в городах. Дауры и солоны ничего не производят. Кочевники бедны и заняты уходом за стадами, самое большое – мнут и выделывают овчины, да и то плохо; горожане состоят по большей части на государственной службе. Пригородные возделывают землю, разводят огороды, во всем этом они подражают китайцам, заимствуя у них и приемы, и семена. Земледельцы они не важные, много хуже китайцев.
    Таким образом, исподволь эти маньчжурские племена растворяются с одной стороны в китайской среде, с другой в монгольской. Уже теперь самобытные их черты разыскать чрезвычайно трудно, они сохранились в каких- то мелких деталях, ускользающих на первых порах от взгляда путешественника. Изучение их доступно только лицам, долго и близко жившим с этим несомненно вымирающим племенем. Одно они сохранили еще – это язык. Многие грамотны и даже в палатках кочевников солон я находил маньчжурскую азбуку. И слышал как ребятишки с гордостью хвастали своим знанием маньчжурской грамоты.
    В религиозных обрядах они сохранили многие отголоски своей старины.
   Но об этой стороне их жизни я ничего положительного сказать не могу, наблюдения мои для этого были чересчур мимолетны. Одно я только заключил на основании осмотра их домашних божниц и часовенек: буддизм их настолько перемешан с шаманизмом, а шаманизм с буддизмом, что в сущности один мало отличается от другого; те же картины, изображения бурханов и священных предметов я находил у приверженцев обоих религий и видел то же к ним отношение. Оказывается, например, буддисты тоже в известных случаях мажут кровью губы и лица своих бурхан, и таких бурхан я видел. В то же время в часовенке шаманиста, которая также как и у буддистов стоит недалеко |от| дома за оградой двора, видел я приклеенную к стене буддийскую картину «Колесо жизни».
    В другой часовенке я нашел деревянный ящичек с 12 онгонами, очень заинтересовавшими меня, ввиду рисунка лисицы, изображенной (в тесте - изображенного) на нижней койме. Это были небольшие кусочки белого холста с наклеенными на них по углам кусочками серебряной и золотой бумаги, долженствующими изображать, по объяснению туземцев, солнце и луну. Пять фигурок, вырезанных из той же бумаги (3 зол. 2 сер.), были наклеены рядом по середине. Выше над ними наклеены были два продольные кусочка черного меха, а ниже, под проведенной тушью чертой изображены две стоящие лисицы, мордой обращенные друг другу.
    В виду большого интереса, какой представляет культ «лисицы» - самый распространенный и древнейший из культов животных, я хотел купить эти «онгоны» и предлагал хорошую сумму. Но мне отказали наотрез. Вообще дауры и солоны ничего мне продавать не хотели. – «Пожалуй, он колдун, «сулак» (бонсар)…Если что от нас получит, то сделает с нами, что сам захочет; захочет в лошадь превратить, а то возьмет и сам исчезнет…!», объясняли они подосланным мною к ним перекупщикам китайцам. В виде уступки я добился от них только указания, где что купить в Цицыкаре. Но «онгон» мне в Цицыкаре не сделали. Они были степной работы, иконописец ламаист понятия о них не имел. Другого же иконописца кроме него в Цицыкаре по уверению лиц, знающих город, не было. Очевидно собственник «онгонов», указывая на этого мастера, обманул меня, чтобы от меня отделаться.
    Тем не менее, он направил меня на хороший путь и с тех пор я неусыпно выслеживал в Маньчжурии и теперь слежу в Японии за остатками и видоизменениями этого интересного отрывка теротеизма. Но об этой моей «охоте за лисицей» я расскажу уже в следующем письме.
    Прилагаю карту даурских и солонских кочевий текущего года и план даурской фанзы.
    До свидания, дорогой Андрей Андреевич! Передайте мой поклон Александру Васильевичу, что я нашел здесь в Хакодате японца, который знал его. Он состоит секретарем при местном губернаторе и зовется Я-ма-за-ки (так в тексте – сост.). Он расспрашивал подробно о Александре Васильевиче и видимо ему было приятно воспоминание о нем. Это тот самый японец, который доставил Александру Васильевичу часть каменных орудий; он хорошо говорит по-английски и показался мне довольно интеллигентным человеком. В это время он был молодым юношей.
    Всего хорошего! Поклон всем знакомым. Обнимаю Вас.

АГО. Ф. 1–1902. Оп. 1. Д. 19. Л. 77. Автограф.
_______________________
[1]. Отчет вместе с письмом на имя А.А. Достоевского под названием «Из экспедиции на о. Иессо». От В.Л. Серошевского» был впервые опубликован в «Известиях Императорского Русского Географического общества». Том ХХХ1Х. 1903. Выпуск 11. СПб., 1903. С. 256–262, в разделе «Вести из экспедиций И.Р.Г.О. 1903 года (Из писем к Секретарю Общества)».

    Ужасно трудно писать письма в дороге, то мешают новые впечатления, то мешает недостаток места и чернил, то тряска вагона, то качка корабля, а в тихую хорошую погоду кто же станет писать, когда так хорошо на палубе и чудный вид открывается то с той, то с другой стороны. Уже вижу, как у Вас, старого бродяги сибирского, раздуваются ноздри… Знаете, путешествовать много приятнее, когда нет жены и детей, беспокойство о которых и страшная за которыми тоска неустанно сосет сердце… Не ездите Вы никуда, и я кажется уехал на так далеко в последний раз.
    Впрочем, мне не удастся пробыть столько, сколько я хотел сначала. У меня просто денег не хватит. Маньчжурия страшно дорога, пожрала у меня 1000 рублей. Вы представить себе не можете, какое там еще неустройство и какие приходится платить за всякий пустяк цены. Деньги начинаются с рубля. Порт-Артур самый дорогой город, какой я знаю. Дороже разве один Харбин, да Бог миловал, не довелось в Харбине останавливаться. Жителей разбросали, разогнали; китайцев выселили куда-то, бог знает – где, я некоторое время был просто в отчаянии, думал, что не смогу выслать в Академию вещей. Дождь лил как из ведра, самому идти к мастеровым немыслимо, а они не идут: когда же пришли, то заломили такие цены, что я привскочил. Целый следующий день я искал подходящий ящик по лавкам и таки не нашел   Не рискнул испортить вещи, которые я добыл и провез с таким трудом. Кстати, сообщите, в каком они состоянии пришли? Довольны ли ими Василий Васильевич и Вы? Хорошо ли составлен каталог? Предметы, не проставленные в каталоге, отошлите, пожалуйста в Варшаву моей жене, но раньше спишитесь с ней, а то возможно, что она уехала уже на дачу.
    идел я Геденштрома – консула Хакодаткого, он обещает все устроить для поездок внутрь страны. одно скверно – денег нет. Даже не знаю, на что вернуть. В мае я надеялся получить 1000 рублей, но еще их нет и мне придется уехать, не дождавшись их. В настоящее время у меня две к Вам просьбы: напомните Василию Васильевичу о моем паспорте, никто – ни консул, ни посланники выдать мне его не хотят, и я боюсь, что у меня по этому поводу будут неприятности при возвращении, т. е. при переезде через границу. Вторая просьба, чтобы Вы уговорили Василия Васильевича выхлопотать мне в Добровольном Флоте билет дарового проезда уже с сентября текущего года. Геденштром уверяет, что о зимовке на Хо[к]кайдо нечего и думать, путешествие там зимою будто бы крайне трудно, ввиду отсутствия дорог. Не совсем соглашаюсь с ним, одно доказательство для меня убедительно – крайняя дороговизна зимних сообщений.
    Я постараюсь собрать коллекци[ю] до сентября. От медвежьего праздника придется отказаться. Что ж поделать, придется ограничиться рассказами, к тому же он многократно описан. К тому же, нет надежды найти переводчика, умеющего по-русски и по-айнски; даже умеющего по-английски и по-айнски найти черезвычайно трудно… Это делает религиозные исследования для меня недоступными, а без объяснения одно зрелище церемонии не имеет большой цены. Все это заставит меня, по всей вероятности, покинуть Хакодате в сентябре и Вы, пожалуйста, если Василий Васильевич согласиться выхлопотпть мне билет, вышлите его к тому времени в Хакодате. Будьте другом, не забудьте!
    Если я получу билет, то я отправлюсь на несколько недель в Южный Китай (раньше в Пекин) и вышлю оттуда обещанные предметы по даосскому культу. Если же нет, я отправлюсь прямо домой, так как боюсь, что денег мне едва в обрез хватит на билет. Вообще, дешевизна Китая и Японии отошла в область предания. Япония в этом году кишма кишит туристами и по отелям прямо совершают грабеж… Японские гостиницы тоже переполнены, и там неохотно принимают путешественников, особенно русских. Встретился я здесь на пароходе с Вашим знакомым доктором Таньским, вспомнил Вас и расспрашивал о Вас. Напишите, что там у вас слышно? Поклон Василию Васильевичу… Я писал ему сейчас же по отправке багажа в Добровольный Флот.
    Да, да: вот мой маршрут, чтобы Вы могли сообщить его Василию. Васильевичу – Нагасаки, Шанхай, Пекин (по железной дороге), Ханькоу ( по Ятсеньянгу; в Ханькоу у меня есть рекомендация к Токмаковым [1], затем дальше обыкновенный путь на Коломбо и Порт-Саид. Если у меня будет общий билет, то я буду пользоваться различными удобными для меня рейсами.
    Не забудьте о паспорте. Всего хорошего.
    Пилсудского еще нет в Хакодате, потому-то я и медлю ехать туда; сижу в Иокогаме и отрабатываю мои журнальные долги. Скучная вещь писать в дороге; скучно и не умно сидеть, уставившись в бумагу, когда кругом такой дивный и неизвестный уголок мира, который навряд ли удастся посетить второй раз в жизни.
    Всего хорошего. Обнимаю Вас.

СПФА РАН. Ф. 282. Оп. 2. Д. 266. Л. 69. Автограф.
____________________
[1]. Русский торговый дом в Ханькоу.

Серошевский
24. У. 1903 г.[1]
АГО. Ф. 1–1902. Оп. 1. Д. 19. Л. 46. Телеграфный бланк.
____________________
[1]. Дата приема телеграммы в Петербурге.

Усердно прошу разрешить Пильсудскому [1] ехать из Корсаковска на четыре месяца остров Иессо с Серошевским, командированным от Географического Общества. Пилсудский необходим как знающий айнский язык и без него экспедиция безуспешна.

Там же. Л.47. Отпуск.
___________________
[1]. Так в документе.

    Скоро неделя, как я приехал в Хакодате. Дожидаюсь Пилсудского, чтобы вместе с ним отправиться в Пиратори, где я решил основать мою главную квартиру. Оттуда мы будем делать небольшие экскурсии по окрестностям и, узнавши исподволь все, что нужно, переберемся в другой какой-нибудь центр айнской жизни. Выбрал я Пиратори потому, что по мнению Матвея Матвеевича Геденштрома, а также местного английского миссионера и знакомых с островом интеллигентных японцев, Пиратори является самой населенной айнами и уцелевшей от японского влияния местностью острова. К тому же, там живет постоянно миссионерша, англичанка, знающая по-айнски, что для меня чрезвычайно важно ввиду того, что найти переводчика, знающего по-айнски и по-русски или английски, мне не удалось.
    На севере в Сою я не поехал во-первых, потому что там совсем нет айнов, во-вторых, потому что поездка туда потребовала бы, по крайней мере, три недели времени и стоила бы несколько сот рублей. Я уже был в отчаянии, что мне не удастся исполнить сделанного Вам обещания и что я не достану жуков с крайнего севера Иессо, как Вы этого желали. К счастью, принял участие в этом деле Матвей Матвеевич, который вообще отнесся ко мне в высшей степени тепло и радушно. Он разыскал интеллигентного, знающего по-русски японца, этому японцу я преподал несколько нагляднях уроков собирания и разыскивания жуков, затем мы наделили его коробкой, ватой, стклянкой, эфиром и отправили на две недели в Сою. Всю эту маленькую экскурсию Матвей Матвеевич устроил на свой счет. Случилось это после того, как я, полушутя, в ответ на его вопрос, что могло бы Вас, дорогой Петр Петрович, заинтересовать из местных произведений, сказал ему: «жуки из Сои». Дело в том, что Мат[вей]. Мат[веевич] в декабре уезжает в отпуск в Петербург и пожелал привести Вам отсюда что-нибудь редкое и занимательное. Надеюсь, Вы простите мне, что я подсказал ему то, что сам исполнить не мог, но чего я сильно желал. И так можно надеяться, что у нас будет небольшая коллекция жуков с крайнего севера; затем проездом очутился на днях в Хакодате студент, которого отправили в Отару для упражнения в японском языке – я наделил и его коробкой, стклянкой и эфиром; наконец, сам я собираю [жуков] пока в Хакодате. Погода не благоприятствовала поискам, стояли холода, ветра и ненастье, тем не менее я собрал несколько сот особей. Как только немного проясняется, отправлюсь с японцем к морскому берегу…[1]. Бывают дни удачные, бывают и неудачные – сегодня, например, я набрал всего 48 жуков… Холодно, очень холодно, хотя вишни уже в цвету.
    Сожалею чрезвычайно, что я мои баночки и коробочки отправил вперед в Хакодате и что их не было со мною во время переезда по Японии. Япония кишма кишит жуками, она далеко не вся возделана, в горах огромные пространства лесов, лугов и скал стоят совершенно пустынные и нетронутые, а я подымаяся довольно высоко и проникал даже на снеговые поляны. Но я поздно спохватился и жуков в Японии (Центральной) собрал всего несколько десятков. Если будет у меня время, то постараюсь исправить мою ошибку на обратном пути, так как придется опять возвращаться сухим путем через всю Японию. Это – и дешевле и скорее.
    Так как я переводчика не нашел, то по всей вероятности пробуду в Иессо только до осени. Затем отправлюсь в Южный Китай в Ханькоу, где хочу посетить некоторые даосские храмы. На днях вышлю в Географическое общество отчет о моей поездке к даурам и солонам, а затем сведения о культе «лисицы», собранные мною в Маньчжурии и Японии.

24 мая 1903 года. Хакодате
Japan. Hokkaido, Hakodate. Russian Consulate.

Там же. Л. 57–59 Автограф.
_____________________
[1]. Слово неразборчиво.

Там же. Л. 48. Телеграфный бланк.
____________________
[1]. Дата подачи телеграммы.

    Охотно принимаю предложение Комитета о сборе материалов по фольклору айнов и ороков о. Сахалина. Не имею еще Вашей инструкции, но тороплюсь послать при этом несколько айнских сказок (в 6 тетрадях №№ 1–11) с переводом их. При записи айнской речи я, по примеру Добротворского, употребил русскую азбуку, с тою лишь разницей, что добавил латинскую букву ”h”. Буквы ”i”, “и” обыкновенно передаю в черновиках одним знаком “i”, чтобы потом не ошибиться и не спутать с буквою “п” или “н”. При переписке набело я оставил то же правописание, полагая, что это позволит и другим лицам, не знакомым с английским языком, легче и безошибочно разобрать тексты. Продолжение сказок надеюсь выслать осенью или в начале зимы. Предания о Тончи пошлю лишь тогда, когда накопится у меня о них побольше проверенного материал.
    Что касается антропометрических инструментов, то я, еще раньше получения письма от Комитета, дал согласие В.Л. Серошевскому взять у него осенью его инструменты и делать ими же измерения по тому же методу, который он мне укажет при совместной нашей поездке к айнам на о. Хоккайдо. Поэтому, если не посланы инструменты Комитетом, то прошу их не присылать, так как они окажутся лишними.
    Примите уверение в совершенном моем почтении и преданности

До свидания,
              добрейший Петр Петрович.
                        Спасибо Вам за Пилсудского.
                                   Искренне преданный В[ацлав] Серошевский

P.S. Простите за описки и помарки, но пишу в темной и дымной айнской хижине, так как для более успешного ознакомления с бытом айнов мы решили жить вместе с ними. В. С.

Я опять запоздал с отчетом; я его должен был давно выслать, но всё не удосуживался. И теперь, сознаюсь, я пишу его только потому, что Пилсудскому немного нездоровится и он спит. Иначе мы бы продолжали заниматься с айнами. Живем мы вместе с ними в их же хате, и они у нас постоянно под рукой.
Шираой это довольно большая полуайнская, полуяпонская деревня. Айнцев здесь домов 60. Жилища их расположены на самом берегу моря к югу от линии Саппорской железной дороги.

    По окончании здесь работы, мы двинимся дальше вдоль берега, останавливаясь на более или менее продолжительное время в попутных деревушках. Так мы пройдём в Пиратори, а если возможно будет и в Сару. Затем мы перейдём в окрестности Саппоро и пойдем дальше к северу вдоль Японского моря опять по деревням айнским. Но удастся ли нам всё это сделать не знаю, так как японцы не хотят верить, что я преследую чисто научные интересы, словом, считают меня русским разведчиком, и положение крайне неприятно и затруднительно.
    Но вообще пока нужно экспедицию считать удачной, все мы здоровы, бодры и работаем не покладая рук. Материал этнографический интересный. Я только теперь при помощи Пилсудского добрался до него вплотную. С мистером J. Бачелором мне было не так удобно, хотя он милейший и любезнейший господин. А все-таки своя рука владыка! Одно он мне устроил, чего бы мне самому никогда не добиться – он уговорил айнов, а главное, айнок позволить себя мерить. Кажется, это будут первые измерения айнских женщин, произведенные целиком. Женщины раздевались и у меня есть измерения таза и нижних конечностей.
Другая добыча этнографическая была не важная, тем не менее считаю небезынтересным сообщить Вам кой-какие мои наблюдения.
    Этим заканчиваю мое личное письмо к Вам. Жена пишет, что дело «Голомбок» провалилось. Она заключает это из того, что Вы ничего ей не ответили. Деньги, которые Географическое общество мне обещало выслать после Нового Года, прошу Вас послать не мне, а жене, так как я занял под это обещание денег и нужно уплатить по векселям. Иначе мне бы безусловно не хватило [денег]. Адрес моей жены: г.Варшава, у.Сенная, № 38, квар.6. Ее В[ысокоблагородию] Стефании Серошевской.
    До свидания, дорогой Андрей Андреевич, через каких-нибудь 8 месяцев, даст Бог, свидимся, если судьбе будет угодно и все пойдет как шло до сих пор.
Обнимаю Вас крепко… Поклон Александру Васильевичу [1]. Хотя он и недолго был в Хоккайдо, но взгляд его замечательно верен и все, что он говорил, вполне оказалось правильно. Всего хорошего.

    1-ого Июля (по новому стилю) мы вместе с мистером Бачелором двинулись из города Шью – Муорорана (Новый Муороран) в Кию-Муороран (Старый Муороран), деревушку на северно-западном берегу «Volcano Bay».
    Погода благоприятствовала нам, мы на веслах переехали залив и очутились ввиду небольшой береговой пади, где приютилась сказанная айнская деревня. Строений почти не было видно, они утопали в густом курчавом кустарнике, состоящем из ивняка, кустовидного дуба, туи, сосны и пихты; везде росло много исполинских «polugoпит» (так в документе – сост.), достигающей до двух саженей высоты; злаки, папоротники, вьющиеся белые розы, красный шиповник составляли на склонах гор непролазную ярко-зеленую чащу. По обеим сторонам пади на сторожевых утесах виднелись две часовеньки: на правом – буддийская, на левом – шинтоистская. С большим трудом сквозь густую чащу, беспросечную, я пробрался в шинтоистскую часовеньку. Она, видимо, была давно заброшена. Двери на замке, сквозь отверстие в них я успел рассмотреть кой–какой затянутый паутиной церковный хлам да убогий алтарь с полуистлевшими «гохеъями» (?). Около часовни сбоку стоял …(два слова неразборчивы – сост.) айнский «нуса». Очевидно, обе религии мирно уживались. Теперь, очевидно, мало интересовались обеими. – Буддийская тоже заброшена, умирает! – сказал не без удовольствия м[исте]р Бачелор. – Очень просто: между ними клином врезались христьяне. Почти вся деревушка христьяне! – Кто же склонятся больше к христьянству, айны или японцы…– Конечно, айны. Они по природе религиозны, но свои старинные верования они оставляют только для христьянства. Переход айна в буддизм или шинтоизм чрезвычайно редок.
    Хотя это и верно, тем не менее айны раньше или позже несомненно объяпонятся и примут ту религию, которая будет в то время господствовать среди японцев. Угасание этого племени неуклонно двигается вперед и совершится двумя путями: растворением в захлестывающей их с юга японской колонизационной волне и возрастающей смертностью их детей, по мере увеличения густоты окружающего населения и вызванному этим быстрому переходу к другому строю жизни, к другой пище и работе.
    Айны бедны, простодушны и беспечны. Хотя они и уравнены в настоящее время совершенно в правах с природными японцами, но долголетняя приниженность и привычка к крепостному праву, отмененному всего 30 лет назад, привила им многие недостатки, лишила их уверенности в своем праве на жизнь, научила терпеливо переносить произвол и помыкание, чего нет у японцев.
    Японцы чувствуют себя господами страны, вершителями будущих судеб. И конечно, чем больше кругом японцев, тем резче определяется эта сознательная или бессознательная разница в душевной подкладке айна и японца. Отсюда бегство айнов в глушь, где жизнь хоть немного напоминает старину, где кругом лес или…айны. Хорошие, опустелые места занимаются японцами или айнами, примкнувшими к японской культуре…
    Отсюда, думаю, происходит… (слово неразборчиво – сост.) грустный, задумчивый взгляд айнов, поражающий всякого путешественника своей бессознательной затаённой скорбью и привлекающие симпатию его к умирающему племени.
    Кью-Муороран очень бедная деревушка. Большинство жителей, как сказал я, айны или причисляющие себя к айнам айно-японские метисы. В деревенских постройках замечается тоже смешение. Рядом со ступенчатыми тростниковыми айнскими крышами среди кудрявой зелени кустов высятся гладкие, соломенные или досчатые японские кровли. Стены у большинства зданий или тростниковые или обшитые снаружи тростником. Тростниковые стены выложены внутри цыновками или старыми сетями для предохранения от осыпания. Точь в точь также северные тунгусы и якуты выкладывают берестой свои земляные юрты.
    Прямо из дверей (без дверей или закрытых крайне жидкими досчатыми сооружениями) путешественник входит в сени, освещенные сбоку маленьким окошечком без рамы и стекол. В сенях стоит домашняя посуда (более крупная и грязная – ведра, лохани, бочки…), по стенам развешены земледельческие орудия и всякая домашняя рухлядь. Направо от входа возвышается деревянная настилка ( по японскому образцу), часто не отделенная даже совершенно простенком от сеней. Это и есть жилое помещение, входя в которое посетитель должен обязательно сбросить обувь. Посередине этого помещения в прорубленном в полу четырехугольном отверстии горит огонь; над ним висят закоптелые крючья для чайников и котлов, выше деревянная рама с поперечными жердями для сушки предметов и копчения рыбы. Потолка нет. Дым валит под крышу и уходит сквозь отверстие в ней, да сквозь окна и двери. Закоптелая, черная кровля и такие же стены производят впечатление бедности, грязи и некультурности.
    Сами айны тоже грязны, тоже одеты крайне неряшливо, в рваные рубища и представляющие резкую противоположность с японцами, опрятными даже в бедности. Но справедливость заставляет меня заметить, что этнографическая степень неопрятности много ниже айнской и что английские путешественники называющие их « самым неопрятным народом в мире», просто на них наклепали: они много чище бурят, тунгусов, чукоч и даже – монгол. Волосы их и великолепные бороды хотя и набиты пылью, но всегда почти старательно причесаны с пробором посередине; на лице и теле нет той грязной корки, которая у бурят лущится не раз (?) кусочками, точно змеиная кожа. Они моются ежедневно, и в каждой избе можно найти кусочек мыла.
Не заметил я также, чтобы айны вытирали свои испачканные жиром руки о полы платья, как это делают кочующие дауры. Благодаря тому, что одеваются они главным образом теперь в ткани, одежда их не обладает острым амиачным запахом, каким наделены многие одежды юкагиров, чукоч, тунгусов… Пахнут айнцы и вся их обстановка рыбой так же, как пахнут японцы – рыбаки. В Кью-Муороран, а затем дальше на запад в Усу мне удалосьб измерить 10 женщин и 12 мужчин. Пока я могу сообщить только самые общие впечатления, полученные мною от ближайшего осмотра строения айнов. Они очень резко отличаются телом от японцев. Они крупнее последних ростом, строением и костью. Они широкоплечи, высокогруды и длинноноги – такими по крайней мере кажутся более чистокровные из них. Таз у женщин широк, талья с перехватом, ягодицы мясисты и крупны; по этим признакам они похожи на белых женщин, так же как по форме грудей, которые даже если бывают обвисши, то не получают конической формы японской женской груди, но закругляются и сосок их помещен не в самом низу, а повыше.
    Форма груди у женщин и волосатость у мужчин являлась до того резким видовым признаком, что я по ним сразу угадывал… степень подмеси (?) японской крови, что и оправдывалось впоследствии расспросами. Мужчины волосаты столько же в среднем, сколько волосаты южные мохнатые народности европы: румыны, армяне, греки, итальянцы, цыгане… Волосы расположены также как и у европейцев довольно ровно на руках, груди под мышками, на голенях и бедрах, на «pubil»…Из 22 случаев только у одного айна я заметил волоса, растущие пучками на лопатках и растительность (впрочем довольно жидкую) на крестце. Впрочем таких айнов я исследовал мало: всего 10 человек. Женщины мало волосаты. Растительность встречается у них под мышками, на «pubil», на руках и ногах (на последних больше). Глаза у айнцев карие, цвет кожи смуглый, у женщин слегка розоватый. Раздеваясь они сильно краснели и краска шла волной с лица по шее на грудь…
    Средний рост мужчин – 161,1 сентиметра; при объеме груди в 91,6 сентиметра (под мышками). Средний рост женщин 150,8 сентиметра при объеме груди в 82 сентиметра (под мышками). Самый рослый мужчина достигал 169,3 сентиметра при объеме груди в 96 сентиметра; самая рослая женщина достигала 160 сентиметра при объеме груди в 79 сентиметров. Вообще и мужчины и женщины айны производят впечатление красивого, степенного, рослого и сильного народа; они сметливы, не лишены юмора, добродушны и приветливы… Вообще у них много привлекательных и положительных качеств, тем не менее они вымирают…это лишний раз подтверждает, что в деле выживания (в тексте – переживания) важны не столько личные качества, сколько их общественная организация…

Там же. Д.19. Л. 49-56. Автограф.
____________________
[1] . Речь идет о бывшем секретаре И.Р.Г.О. А. В. Григорьеве.

    Из Шаровой, где мы пробыли месяц, мы делали экскурсии в Садай и Сикию… Во всех этих деревнях мы осмотрели почти каждую хату, переписали и сняли всё интересное, что только заметили или услышали.
    Отсюда мы направились в долину р. Сару; по пути посетили маленькую, но очень занимательную деревушку Имокпе, где живут «заядлые айны», не желающие учиться по-японски и верующие по старинным образцам… Мы проехали прямо в «Пиратору» (Пиратори), и уже заранее радовались богатейшему этнографическому материалу, который открывался перед нами в виде густо расположенных айнских деревушек…Мы мечтали посетить все, пробраться в Напец, где есть «крупные лошади и люди» и дальше в Немуро, «где земли голова»… Но вышло иначе… Я принялся в Пиратуру немедленно за измерения, а Пилсудский стал вести расспросы, записывать предания и поверия… Мне удалось измерить больше 50 человек мужчин и женщин, и я снял около 40 портретов (мужчин голых, женщин в платье)… Падали всё дожди, и мы ждали с нетерпением хорошей погоды, чтобы отправиться в горы, как вдруг всё переменилось,… айны тайком сообщили нам тревожные новости, число полицейских, наблюдавших за нами, было усилено, нашлись к тому же и добровольцы из японцев… Пришло письмо, предостерегающее, от консула… А полиция, до сих пор стеснявшая нас в наших экскурсиях, вдруг стала настойчиво предлагать нам прогуляться по городу и долине… Мы побоялись ловушки и решили переждать, но настроение становилось всё тоскливее…, айны стали шушукаться и являлись к нам редко… Один только «властелин деревни» (Котан-коро) старик Пэнри оставался нам верен…
    Как ни мудр он был, а всё-таки и его знания исчерпались, к тому же из него выжал всё, что было возможно мистер Бачлер… Как ни уверял нас старик, что он нас много больше любит, чем мистера Бачлера, потому что мы «не отрицаем саке», помешавшее ему сделаться христьянином… Тем не менее и он ничего уже не мог придумать кроме осмотра «настоящей, собственной сабли великого Иоцицина» - святого «икоро», которое тот знаменитый японский и айнский герой принес с собою с юга, когда бежал к айнам от козней старшего своего брата тиогуна Иоритомо. У «Иоцицина», он же по-японски «Иошитеуна», есть храм в Пиратуру, и мы сняли его.
    И саблю «Иоцицина» мы осмотрели и смогли бы за чашку «саке» снять эту святыню, которую по словам Пэнри видели только мы, да «член царствующего ныне в Японии дома, приезжавший с этой целью нарочно из Токио», но «святое икоро» показалось нам очень подозрительным, оно было без лезвия и очень смахивало на «икоро» самого Пэнри. Бронзовые украшения его в виде трилистника (като аои) Токугавы, были крайне простой и неинтересной работы, лак на ножнах плохой…
    Старик огорчился не на шутку нашим равнодушием к святому «икоро», тем более что японцы, увидевшие таинственное шествие [его] с нами вместе, подослали нам немедленно шпиона в виде старой женщины, от которой «Властелин деревни» с трудом отделался… Мы утешили старика пятиалтынным на кружку «саке», которая необходима ему в столь преклонном возрасте, по его уверению, «возможно чаще…».
    Осмотревши эту достопримечательность и побывавши в часовне «Иошитеуна», чувствуя везде неусыпно следящие за нами глаза, получивши наконец отказ от шаманки, вызванной нами за хорошее вознаграждение из соседней деревни, убедившись, что полиция все также страстно продолжает желать нашей отлучки подальше в лес, – мы ещё раз внимательно прочли письмо консула и… решили послушаться его доброго совета!

о. Эзо. Айнские хижины.

    Обнимаю Вас крепко.
    До свидания!.. Всего хорошего!.. Писем от Вас таки я не получал…
    Ох, ох, Андрей Андреевич!.. тяжело без вестей…
    Если решитесь написать, черкните в Ханькоу в «Торговый Дом Токмаковых, Молотковых и Ко». Нигде в другом месте письмо Ваше не поймает меня. Сообщите, пожалуйста, о получении грузов и о том, доволен ли ими Петр Петрович!?

Сообщите также, как дело «Голомбек». Напомните об этом желе, прошу Вас, Петру Петровичу!.. Будьте другом!.. Ещё раз крепко обнимаю Вас.

P.S. Пилсудский оказался великолепным переводчиком и этнографом. Только фонограф не постоял у нас за себя; лопнул привод и пока мы выписывали новый из Иокогамы, пришлось уехать…

Там же. Л. 21–27. Автограф.
_______________________________
[1] . В тексте ошибочно – Осип Брониславович Пилсудский.

Сегодня я сдал в контору Добровольного Флота в Нагазаки ящик с коллекцией жуков для пересылки в Петербург в Географическое Общество на Ваше имя. Там пять ящиков жесткокрылых и один ящик с бабочками (моя собственность). Все это запаяно в цинковую жестянку и укупорено в деревянный ящик. Надеюсь, что дойдет благополучно. Не знаю, будете ли довольны моей коллекцией, но я делал все, что только мог, чтобы она была возможно полной и обильной. Очень дождливое лето мешало сильно собиранию насекомых.

Знатный айн. Вождь (?).

Вы найдете также по всей вероятности очень много дубликатов, но дело в том, что я никак не мог растолковать моим помощникам айнским и японским мальчикам, что я нуждаюсь только в нескольких сходных особях; они приносили их мне целые кучи, и мне жаль было выбрасывать пойманных уже насекомых в расчете, что авось среди них встретится какая-нибудь интересная разновидность, которой я просто не замечу. В новых же местностях я брал те же виды уже сообразно Вашей инструкции. У меня только мало местных жуков, в леса на р.Сару я попал уже поздно осенью благодаря сильному опозданию Пилсудского и стечению других обстоятельств, которых я в Петербурге не предвидел. В музее в Саппоро я видел, например, великолепные экземпляры пестрых пильщиков с длиннейшими усами, которых у меня очень мало. Видел я там один экземпляр очень крупный, дюйма 1,5 величиною, который мне совсем не встречался. Но вообще у меня есть почти все жуки, которые есть в Саппорском музее и еще кое-какие, которых я там не нашел. Тем не менее я все боюсь, что Вы найдете там для себя мало интересного. Я не специалист и м[н]огое было, верно, мною упущено. Два ящика собраны японцами под моим руководством, один небольшой ящик доставилд мне студент. Все они помечены. За одним из ящиков, собранных японцами, Матвей Матвеевич Геденштром послал нарочно обученного мною интеллигентного японца на север в Сою. Полагаю, что этот ящик будет самый интересный для Вас, он собран ранней весною – снег еще лежал на откосах гор.
Нельзя ли, дорогой Петр Петрович, устроить М. М. Геденштрому вызов в Петербург для доклада о японско-русской рыбопромышленности. Матвей Матвеевич мечтает об этом, он дельный, умный, талантливый человек, знает говорить по-японски и несколько лет уже живет в Хакодате, этом боевом русско-японском пункте. Он, правда, может рассказать много интересного о складывающихся теперь новых русско-японских отношениях. Он оказал мне и вообще оказывает всяким ученым исследователям большую и сердечную поддержку. Хорошо бы его Географическому Обществу залучить еще в большей мере; ведь через него можно бы пополнять и коллекцию и собирать не достающие сведения о айнах.

    Теперь я, дорогой мой Покровитель, расскажу Вам вкратце о себе и своих работах. Сознаюсь, я не совсем доволен своей экспедицией. Она была удачна. Мы наблю[да]ли и записали много интересного и, пожалуй, сделали кой-какое начало в истинно научном исследовании айнов, чего до сих пор нет в этнографии этого очень интересного племени, но экспедиция наша продолжалась очень короткое время. В начале я ждал долго Пилсудского, – другого переводчика ни русского, ни английского не мог найти, таковых нет. С его приездом дело стало на прекрасный путь, и я обещал себе очень многое… Вышло иначе: несмотря на то, что у меня было письмо Японского Посланника к Хоккайдскому Генерал-Губернатор, японские власти не поверили в исключительно научный характер моей поездки и отдали меня под строжайший полицейский надзор. Это бы не беда! Все иностранцы и по сей час находятся в Японии под тайным надзором. Но отношения между Японией и Россией в этом году особенно обострились; газеты японские неистовствуют, население возбуждено, постоянно ходят самые нелепые слухи о переодетых русских лазутчиках, о убийствах и насилиях якобы русских над японцами в Корее и Маньчжурии.. После поимки русским военным судном («Маньчжур») одиннадцати японских рыболовных шхун раздражение возросло неслыханно, особенно в Хоккайдо, откуда большинство пойманных рыбаков.
    В этой среде страстей и невежества усердие приставленных к нам полицейских нижних чинов дало необыкновенные результаты – нас окружала все время атмосфера недоверия и враждебности, которая мало помалу стала переходить в явную злобу. Айнам стали вменять в преступление разговоры и сношения с нами, отлучка в соседнюю деревню приравнивалась чуть ли не к поползновению к захвату Японии… Мы стали каждую минуту ждать злобной выходки какого-нибудь сумасшедшего фанатика… Сотоварищи мои были прямо напуганы, пребывание в глухих деревнях, где властвовали темные и обозленные люди стало опасно…                 Сближение с населением стало затруднительно, исследования– почти невозможны…
    Спасая вверенных мне людей и собранные уже материалы, я решил последовать совету Хакодатского консула, полученному мною в половине сентября и прекратил экспедицию. Мы дошли только до Пиратору (Пиратори) и внутрь страны не углубились… Наши исследования оборвались в самом интересном месте, когда только что стали проникать глубже в космогонию и религию айнов… Что ж делать!… У науки нет конца! Я рад, что хоть один кирпичик удасться мне, может быть, вылепить из замеченного и добытого.
    Из Кобе я отправлюсь проездом в Корею, а оттуда в Южный Китай… Буду разыскивать следы культа «лисицы», о которо[м] я очень много интересного узнал в Японии. К сожалению, по Японии мне уже нельзя много ездить и я не увижу здесь мест, связанных с этим культом: ни священного дерева “лисицы” в окрестностях Осака, ни храма “живых лисиц” в Сендое.
    Но останусь я еще в Японии до 9 октября (по новому стилю), так как хочу вблизи русских консульств и             Посольства в культурной так или иначе стране, переждать критический 6 октября [1].
    Здесь все ужасно не хотят войны, боятся ее, тем не менее все уверены, что она будет… Жаль, если это случится! Япония могла бы легко сделаться хорошим соседом и верным другом России.

P.S. Фрахт на посылку с жуками агент Добровольного Флота обещал выслать немедленно в Петербург в Географическое Общество. Почтой нельзя отправлять из Японии посылок в Россию, так как полная почтовая конвенция не заключена между этими государствами. В.С.

Там же. Л. 60–63. Автограф.
____________________
[1] . О каком событии идет речь, установить не удалось.

До свидания! Веселых праздников! Поклон Александру Васильевичу.
Крепко жму Вашу руку.

Дорогой Лев Яковлевич, на днях только прочитал я в «Русских Ведомостях» от 1-го октября в № 269 о том, что в Бюллетенях Русск[ого] Комитета для изуч[ения] Средн[ей] и Вост[очной] Азии должен появиться мой предварительный отчет. М[ожет] б[ыть] Вы в инструкции, которую я не получил, и упоминали и м[ожет] б[ыть] срок уже прошел для отчета, хотя нет в сущности года с того времени, какое м[ожет] считаться началом моей командировки от имени Комитета. Я сел было писать отчет, начало которого дал переписать и шлю Вам на просмотр. Но потом заметил, что к последнему пароходу все равно не успею, а тут довольно много других дел делать. После парохода должен ехать к месту, где буду зимовать, наладить айнскую школу; сейчас имеются здесь 2 мужчин из племени «нани», 1 сын корейца и женщины «нани», веду с ними беседы, насколько им позволяет время (они заняты скупкой соболей) и насколько преодолеваю их лень к разговорам.
Как только поеду поближе к айнам, примусь за описание начисто айнских вещей, уже отосланных. Но еще большая масса других работ меня ждет: переводы дальнейших текстов, составление предварительных очерков по отдельным вопросам из этнографии айнов, пробы антропометрических измерений, составление грамматики языка и словаря слов, ныне употребляемых и только в поэзии. А еще новые случайные записи непременно будут – и всего-то только осталось мне три месяца с небольщим, а потом собираюсь съездить к орокам ( в марте – по май или июнь) в Тарайку. Вообще я думаю, что мне тут работы на несколько лет и притом при серьезных занятиях. Я никогда не получаю от Вас известия, дошли ли до Вас посылаемые мною материалы. Не помню уже о прошлых, но уже в этом году я послал Вам 15 июня гилякские песни современ[ные] №№ 28-31; старин[ные] №№ 1-5, гиляк[ские] песни, посвященные мне №№ 1-6, несколько листов гиляк[ских] сказок; из Хакодате для Русск[ого] Комитета - айнские сказки №№ 1-11. Теперь отсылаю три айнских предания с переводами.
Денег не получил до сего времени, проживаю последние, хватит еще на 2 мес[яца], а то и до марта, но зато не на что было покупать у ороков вещей , а ведь эти, как говорил мне Серошевский, 500 рублей были мне переведены на эту именно цель. Если мне пришлете обещанные 359 рублей по январь и с января опять по 50 с лишком рублей в месяц, то смогу вывернуться. За валики еще может быть что-либо пришлют. Может быть, какое-либо разъяснение получу еще с этою почтою? Знать [бы] наверно, вернулись с отпуска, в который уехали как мне писали родные?
Досадно, пароход Японский почтовый пришел из Владив[остока] 28 ноября ст[арого] стиля, а почты русской не привез вовсе.
Начал составлять понемногу айнско-русский словарь и при этом выяснять, приводя в систему, грамматические правила.
Хочу посылать, как только накопится у меня одна тетрадь текстов, к Вам; может быть не надо так часто?

Подготовка текста и публикация
Г. И. Дударец и В. М. Латышева.