kuczynski6-1

В так ещё и не написанной биографии Бронислава Пилсудского переплетаются фамилии двух Розвадовских. Первый из них Ян Михал Розвадовский (1867 – 1935) – это известный польский языковед, лингвист, друг того ссыльного – исследователя культуры айнов, нивхов и ороков, который упоминал его в издании книги, посвящённой языку и фольклору айнов под заголовком «Materials for the Study of the Ainu Language and Folklore. Collected and Prepared for Publication by Bronislaw Pilsudski. Edited under the Supervision of J. Rozwadowski, Ph. D. Professor in the Jagellonian University». Краков, 1912. История издания этой книги довольно хорошо известна. Знаем также о её рецепции в кругу учёных, занимающихся айнской тематикой [1].

Второй из Розвадовских – это Эмануэль (1872 – 1935), земляк, доктор права, экономист, а вместе в тем и политик, доцент Львовского Университета. Период Первой Мировой войны провёл в эмиграции, прежде всего в Швейцарии, а потом и в Париже. В Швейцарию прибыл из охваченной войной Галиции, а конкретно из Львова в конце мая 1915 г. вместе с женой и детьми, уходя от быстрого наступления российской армии, продвигающейся от Волыни и Подолья. От начала пребывания в Швейцарии играл значительную политическую роль в среде находящейся там польской эмиграции. Был посвящен там во многие дела центра польской политической мысли. Участвовал в создании его программы, касающейся как и его текущей деятельности, так и предстоящей деятельности, которая должна была способствовать обретению Польшей после завершения I мировой войны независимости. Эту идею он громко пропагандировал, а темы его жизни и многочисленные контакты были нацелены на расширение, международное звучание так называемого польского дела. Был членом редакционного комитета так называемой Большой Энциклопедии, называемой также фрибурской, поскольку её редакция находилась во Фрибурге. Энциклопедия издавалсь в форме тетрадей под общим заглавием «Publications Encyclopediques sur la Pologne. Encyclopedie Polonaise», и многократно менялась её издательская и методическая концепция [2]. С большой группой «энциклопедистов» имел также контакты Б. Пилсудский, который в 1915 году прибыл из Вены в Лозанну, чтобы продвигать эти издательские планы. Именно на этом поприще начались его первые контакты с Я. Розвадовским. Местом пребывания Б.Пилсудского в Швейцарии был прежде всего Рапперсвиль. Там находился польский музей с хорошо оборудованной библиотекой. В ней чаще всего проводил время – читал, писал, чувствовал постоянно испольнительскую обязанность. Жил поблизости, в Цюрихе, у Габриеля Нарутовича, которому был обязан. Как свидетельствует регистрационная книга, карта его пребывания в этом месте на ул. Тобельгофштрассе, 34 в одном из домов Г. Нарутовича (тот владел также и другим домом по улице Хегибахштрассе 147, в котором и проживал с семьёй) была выписана 30 августа 1915 г. как обывателю (жильцу), имеющему австрийский паспорт, выданный в Вене 31 марта 1915 г. [3] Надо признать, что временное пребывание Б. Пилсудского в этом доме способствовало налаживанию многих контактов. Часто у Г. Нарутовича гостили люди со значимой общественной позицией – учёные, писатели, политики, которые на время войны прятались в нейтральной Швейцарии. Его дом был важным центром дискуссий о делах Польши. В его атмосфере находим немало, касающегося истории Польши и её будущего по окончании I Мировой войны. Так что ничего удивительного, что именно Г. Нарутович стал первым президентом Польши после обретения его независимости. Так вот где-то между затишьем Рапперсвильской княжны и жизнью в кредит в этом доме врастал Б. Пилсудский в новую для него среду. Через какое-то время перебрался в находящуюся неподалеку Рапперсвиля в виллу «Daheim», которую в 1917 г. после него занял Юзеф Коменда. Когда он узнал о смерти Б. Пилсудского, прежнего его квартиранта, в письме, написанном 25 мая 1918 г. к Ванде и Виценту Лютославским, отметил: «Смотрю на софу, теперь мою, прежде его – и вижу его перед собой, как во время первого моего визита к нему в этой квартире, в слякотный осенний полдень. На дворе ненастье. Дедушка (так между собой называли Бронислава Ю. Коменда, Ванда и Вицент Лютославские – информация А.К.) был вдохновлен. И в своём духе рассказывал оживлённо, помогая себе жестикуляцией, о своём волшебном передвижении паромом у айнов по какой-то огромной и бурной реке. Всё было овеяно мистикой, верой и покорностью айнов перед могуществом богов и ощущением злых примет, которые сбывались, потому что группа айнов, которая раньше пустилась в путь по этой реке, утонула» [4].
Пилсудский, пребывая в Швейцарии, много путешествовал, побывал во Фрейбурге, Женеве, Лозанне и других местах, где гостил у поляков. Обрёл множество интересных знакомств с людьми науки, культуры и политики, которые, избегая театра войны, покинули польскую землю и обосновались в Швейцарии. Одним из них и был Ян Розвадовский, активный участник политической жизни, который будучи осведомлённым, поднимал польские дела на арене европейских государств. Можно смело утверждать, что это интересная в то время личность, человек высочайшей активности в польской среде в Швейцарии и Франции [5]. Так что ничего удивительного, что его деятельность была связана с личностью Б. Пилсудского, о котором в письме к маршалу Юзефу Пилсудскому писал такие слова: «Со светлой памяти Брониславом я жил в близких и сердечных отношениях, работали мы вместе год, жили в комнатах, расположенных близко друг от друга, а последние две недели его жизни я с ним виделся право каждый день, вплоть до вечера перед днём его смерти. Смерть эта была для меня тяжёлым и болезненным ударом, а память о тихом благородном человеке с горячим сердцем и необычайной доброты сохраню навсегда» [6].
Цитируемый фрагмент письма требует дополнения сообщением, что с момента конституирования Народного Польского Комитета 15 августа 1917 г. в Лозанне и признание его алианскими государствами как официального представителя дел Польских на Западе его резиденцией стал Париж. И многие лица с ним связанные, живущие в Швейцарии, перебрались в Париж, где при 11-бис Авенью Клебер размещался этот Комитет [7] (сейчас уже нет этого здания). Там также жила часть работников, в том числе Б. Пилсудский, который в конце 1917 г. покинул Швейцарию. Работая в Комитете, занимался прежде всего редакторскими и конторскими делами. Круг его знакомства увеличился за счёт людей из числа поляков, проживающих в то время в городе у Секваны. Здесь встретил знакомую ему по Закопане семью Замойских. Не преминул об этом вспомнить глава Польского Государства Юзеф Пилсудский, который в первой половине июля 1919 г. находился на территории Великопольши по военным делам Генеральных Округов Познань и Поможе. Посетил также поместье Замойских в Курнике, недалеко от Познани, чтобы лично украсить 90-летнюю Ядвигу Замойскую Орденом Polonia Restituta. Также поблагодарил её сына, гр. Владислава Замойского за опёку над его братом Брониславом в Париже [8].
Со времени пребывания Б. Пилсудского в Париже его материальное положение оставалось стабильным. Но состояние здоровья ухудшилось. Был свидетелем многочисленных конфликтов, свар, происходящих в среде польской эмиграции. Предпринимал меры, направленные на примирение сторон, взывал к народному согласию, создавая для этого условия. Был горячим приверженцем союза Франции с возрождающейся Польшей, глубоко верил в смысл такого политического уклада. Одновременно видел возможность Речи Посполитой обеих народов, которая должна стать современной коптинуацией Польско-Литовской Унии от начала XVI столетия. Разыгрывающиеся на восточном фронте политические события всё более и более ослабляли его веру в возможность этой Унии [9]. Одновременно большое внимание сосредотачивал на проблемах возрождения народной жизни в стране с момента обретения независимости. Ощущал однако разочарование, огорчение из-за невозможности пробиться с этими идеями к влиятельным политическим коллективам. Постоянно стремился наладить контакты с людьми, имеющими влияние на эти проблемы. Сегодня трудно сказать, в какой степени эти контакты влияли на его ожидания в тот период. Из различных источников видно, что в парижский период его психический настрой имел не раз эйфорический характер, а не раз он впадал в длительную апатию. Знаем, например, что во время одного из вечеров в начале марта 1918 г., который он провёл в обществе парижских знакомых, был он «бодрый, весёлый (…), восторженный. Говорил с такой живинкой, с таким воодушевлением, словно никогда и не бывал тихим и робким» [10]. В другом месте в коротком письме к Диониссию Залескому просил «замолвить о нём врачу и дать адрес. Я должен обязательно посоветоваться, потому что уже неделю я снова болею и тяжело переношу бронхит» [11]. С каждым днём в нем возрастали проявления апатии.

В собраниях Библиотеки Народного Учреждения им. Оссолинских во Вроцлаве находятся материалы, проливающие новый свет на смерть Бронислава Пилсудского в водах Секваны. Среди них – ежедневные записи контактов Яна Розвадовского с Б. Пилсудским, начиная с 12 мая по 17 мая (день смерти), а также событий, происшедших между 18 и 21 мая 1918 г., т.е. до момента обнаружения тела в Секване. Составлены они были уже после трагической смерти Б. Пилсудского и датированы 19 мая 1918 г. Вот содержание этого документа, опубликованного впервые [12]: 19/5 1918.
«12/5 Предлагает, чтобы сходил вместе с ним в костёл, потому что хочет мне что-то сказать. По дороге говорит мне, что у него появилось убеждение, что должен он жениться. П (пан) Даныш[13] давал ему в этом направлении совет, который однако нельзя воспринимать как серьёзный. Чувствует сильную потребность в семейной жизни. Ощущает это тем более остро, что сегодня – годовщина со дня смерти человека, которая была его другом детства и с которой позже, после её развода прожил несколько лет в Кракове. Когда заболела и у неё обнаружен был рак, возил её на лечение в Париж и потом оставался с нею в Польше аж до её смерти [14].
Во время богослужения в костёле св. Роха исчез вдруг с глаз, так что я его безрезультатно искал и в костёле, и вокруг него. Дома сказал мне, что чувствовал себя не очень хорошо, поэтому вышел. Потом мы втроём, я, он и пан Сейда [15] ��автракали.
13/5 между десятым часом утра пришёл в мою спальню, как и всю последнюю неделю проделывал ежедневно и сообщил мне, что под впечатлением вчерашней годовщины в нём произошёл какой-то перелом. Всегда у него было желание вернуться на Дальний Восток, который он хорошо знает, и там работать среди японцев. Но дал себе и своим слово, что не поедет туда, пока вначале не женится. Теперь же, в связи с набежавшим моментом решил всё же не ехать. Я попросил, чтобы в силу серьёзности этого дела и объёмности темы отложить этот разговор на несколько часов. Я в полдень был занят, а когда чуть позже пошёл в его учреждение, застал его закрытым. А утром также спрашивал меня, что я думаю о немецком рескрипте в деле Литвы [16]. Считал это делом первостепенной важности и предполагал, что выступим с каким-то предложением. Считал, что этот шаг является переломным, вынуждающим нас искать поддержку в России и договора против Германии. Уже считал меньшим злом, чтобы Литва была под Россией, однако выражал надежду, что может удастся настроить Россию отдать Литву и Западную Белоруссию Польше.
14/5 написал открытку графу Маврикию Замойскому [17]с просьбой «облегчить ему знакомство с россиянками из порядочных семей», «решил я» «жениться на русской, которая согласилась бы бороться вместе со мной о согласии Польши с Россией, о присоединении к Польше хотя бы западной части Литвы. Чтобы защитить находящиеся под угрозой Тевтонов земли, нет другого выхода, чем крепко держаться с Россией».
15/5. Посетил меня вновь после 9-ти утра и сообщил, что нашёл причины своего беспокойства, которое его не покидало последние дни, и было источником разных решений. Это чисто физическая причина, видимо, какое-то отравление всего организма из-за недостатка воздуха в его комнате. Это очень маленькая комнатка, воздух быстро исчерпывается, и даже открытье окон не помогает, потому что тяжёлая штора сдерживает прилив свежего воздуха. Эта же причина влияет на здоровье пана Ромера [18], но в силу своей молодости и незнания физиологии этого не понимает. Решил сходить к врачу, кажется к д-ру Ратыньскому[19]и охотно бы переехал жить в деревню. Согласился с его мыслью и спросил, не желал бы он перебраться в более просторную комнату. Того же дня около 10-ти вечера, во время налёта аэропланов мне сообщили, что пришёл граф Владислав Замойский [20]и хочет со мной видеться. Сидели там вдвоём из-за налёта, при погашенных лампах. Граф Замойский сказал мне, что хочет со мной говорить тет-а-тет, а когда мы остались наедине, сообщил, что провёл с ним сегодня несколько часов и считает его совершенно больным человеком, страдающим манией преследования, высказывающего политические неслыханные идеи и что его необходимо как можно скорее показать врачу. Когда мы решили, что лучше всего обратиться к д-ру Бабинскому [21] ��ак лучшему, чем д-р Ратинский специалисту, граф З(амойский) решил устроить приём у д-ра Бабинского и обещал, что завтра пополудни зайдёт сюда, чтобы его отвести к врачу Бабинскому. Говорил также мне, что ему признался в истиной причине недомогания. После ухода графа Замойского немного с ним я поговорил, соглашался на визит к врачу, нервничал, на лице проступил нездоровый румянец.
16/5. Между 9 и 10-тью утра зашёл ко мне снова и сидел у меня до половины 11-го. Этот раз был совсем спокойный, сказал, что хорошо спал и чувствует себя лучше. Мы обсуждали детали его поездки до Пульда или Пуй [22], в соответствии с разговором с врачом. Начал мне говорить о своей болезни и о том фоне, на котором она развилась. Говорил, что он тяготится одиночеством и невозможностью высказаться, что его мучает городское движение, что ему необходим тот простор и то движение, к которому он так привык. Ответил я ему очень сердечно, выражая радость, что он чувствует себя лучше и что тишина и деревья поставят его на ноги, просил его, чтобы верил в искренность и доброжелательность, которые его окружают. Мы поцеловались, и он вышел погожий и спокойный. Может где-то через час вернулся снова очень возбуждённый. Говорил, что желал бы сильнее приблизиться к нашей политической деятельности, твердил, что у него были подозрения, что к нему проявляют недоверие, предлагал мне, чтобы я с ним пошёл к Владиславу Мицкевичу [23], наконец признался мне, что когда остаётся сам с собою, ему кажется, что кто-то хочет его отравить или убить. Когда я его успокаивал и советовал, чтобы ждал спокойно посещения к врачу, он ответил с большой печалью в голосе: «вот видите, я еле-еле только успокоился, а теперь снова», – и сделал такой жест, словно хотел об меня опереться, после чего вышел очень подавленный.
Пополудни подошёл гр. Влад(ислав) З(амойский) и сообщил, что на 5–20 заказал приём у врача Бабинского и что он как раз в это время очень занят и не сможет сопровождать его к врачу. А поскольку в это время его не было дома, мы условились, что на случай, если он к этому времени не вернётся, я позвоню врачу по телефону. Но после 4-х возвратился и именно от гр. Владислава Замойского, у которого провёл несколько часов. Поскольку мне в это время необходимо быть на совещании и не удалось мне найти никого, кто бы мог с ним пойти к врачу, я посадил его в автомобиль и отравил, попросив, чтобы сразу после возвращения сообщил мне.
Возвратился около половины восьмого и пришёл уставший и потный, поскольку, сказал, хотел прогуляться. Хвалил врача за старательность и оказанную ему доброжелательность, – д-р Б(абинский) отказался от условленного гонорара в 40 франков. Показал мне бумагу, в которой врач прописывает ему покой, диету и уколы два раза в месяц. Мы снова обсуждали предстоящую поездку в Пуй. На протяжении всего этого разговора был апатичен, вспоминал, что ему неприятно, что рядом с ним живёт п. Винярский[24], которого он опасается, потому что тот на Б. Пилсудского якобы глядит изподлобья. На заданные ему вопросы отвечал с трудом. На вопрос о диагнозе, который поставил врач, ответил: «А где бы это врач больному правду сказал». Наконец сам оборвал разговор, заметив: «Поговорим ещё об этом позже, потому что сейчас мне необходимо пойти умыться» и вышел.
Больше уже я его не видел. Сразу же после его ухода я написал и отправил письмо к гр(афу) Влад(иславу) З(амойскому) с просьбой, чтобы был завтра у д-ра Бабинского и узнал у него о диагнозе, о стадии болезни, о грозящих соответственно опасностях, наконец о санатории, в который бы можно было его поместить и о враче, которому можно было бы его доверить. В этот день обедали у нас господа Франклин Боуиллон [25]и Фоурнола [26], и разговор у нас затянулся надолго. Подумалось мне, не навестить ли мне его ещё, но уже было поздно и я подумал, может лучше не стоит его беспокоить, тем более если уснул. Граф З(амойский) ответил мне, что зайдёт ко мне завтра в полдень, после врача.
17/5. Утром пошёл в его комнату. Застал комнату пустой, кровать была расстелена, видно, пользовался постелью, а на столе не съеденный завтрак. Пошёл в его учреждение, где от пани Мерцер[27]узнал, что вышел из дома, не позавтракав. Я надеялся, что снова пошёл к г(рафу) Влад(иславу) З(амойскому) – тот последний зашёл около часа, возвращаясь от врача Бабинского и сказал мне, что его сегодня не видел. Д-р Б(абинский) подтвердил очень опасное состояние склероза – столь высокое давление, что смерть могла в любую минуту наступить. В связи с этим, по его мнению, психическое состояние отодвигалось на второй план, то есть мания преследования, которую в себе осознаёт больной, казалась врачу менее опасной. Советовал обязательный покой, а также выезд в места, где больной был бы под присмотром. Д-р Дубоис [28]на предложение, сделанное графом Замойским касательно Пуйя, где есть несколько поляков, тоже выразил своё согласие. В связи с тем, что пополудни не вернулся, телефонизировал п(ану) Возницкому [29], просил его, чтобы узнал у гр. Замойского, знает ли что-либо о Б. Пилсудском. Получил от графа Замойского ответ, что ничего о нём не слышал, и что позвонит нескольким его знакомым и в случае отсутствия новостей в этом плане пан Возницкий сообщит в полицию. Так и случилось. В префектуре ответили, что ничего не знают и раньше завтрашнего утра ничего сообщить не могут. П(ан) Мотз [30], уведомлённый через п(ана) В(озницкого) по телефону сообщил, что ничего не знает. Предполагая, что бедный больной хотел выехать из Парижа, я по телефону интересовался им у живущего под Парижем его знакомого п(ана) Гершинского [31]. Ни вечером, ни ночью не появилось никаких известий. Я уже чувствовал, что случилось какое-то несчастье.
18/5. Ранним утром п(ан) Возницкий был в префектуре полиции. Ему сказали, что никакого больного не найдено, был сигнал только об одном случае самоубийства на 8 участке, где какой-то человек бросился в реку Секвану. В местном Комиссариате не смогли дать п(ану) Возницкому других объяснений только кроме того, что тот, кто бросился в воду был (слово непечатное во французском языке). В морге был граф В(ладислав) З(амойский), но ничего не нашёл. После 5-ти вечера из Комиссариата поступило телефонное сообщение, где оставлены были адрес и фамилия, что найдено тело Пилсудского, который бросился в Секвану.
В П (слово не читаемое во французском языке), где вместе с п(аном) Ромером мы прибыли с целью опознания тела, нам сказали, что сообщение о том, что нашли тело, было ложным, что найден только сюртук с его бумагами. И в то же время сообщено, что смотритель видел, как 17/5 в ¼ 12-ти, в полдень на Понт дес Артс кто-то бросил сюртук в воду, а потом сам прыгнул в реку «a’pic». Сразу же направили спасательную лодку, но несколько часов поиск не принёс результатов – тело найти не удалось. Найден только сюртук. Просим сообщить в случае обнаружения тела, а на вопрос о родственниках мы дали адрес п(ана) Гаштовтта [32] как дальнего кузена.
20/5. Был с гр. Владиславом Замойским у проф. Гаштовтта, которому и рассказали весь печальный ход здесь описанных событий.
21/5. Найдено тело светлой памяти Пилсудского в Секване».

Это описание показал я врачу, профессору д-ру Ежи Супад из Медицинской Академии в Лодзи, который после консультации со специалистами в области психиатрии прислал мне следующий ответ: «Ежели речь идёт о самоубийстве Бронислава Пилсудского, то мне кажется, что оно было спровоцировано болезнью, впрочем, упоминал об этом также Юзеф Бабинский. У Пилсудского было повышенное кровяное давление, депрессия, характеризующаяся меланхолией, к тому же проявлял склонность к импульсивным, очень часто меняющимся действиям, а также мыслях о самоубийстве. Мои коллеги – психиатры почти в 100 % объединяют гибель Пилсудского с его психическим состоянием. Известно, что люди с параноидной шизофренией очень страдают и способны лишить себя жизни. Трудно сказать, были ли у Пилсудского зачатки этой болезни, но не с меньшей уверенностью можно предположить, что бросился в Секвану по собственному выбору» [33].
Подобное утверждение сделали также врачи-психиатры из Медицинской Академии во Вроцлаве, которые углубившись в диагноз, поставленный Ю. Бабинским, выразили мнение, что состояние здоровья Б. Пилсудского и вытекающая отсюда депрессия могли быть причиной самоубийства.
По понятиям французской полиции это было эвидентное, регистрированное самоубийство. В её документах, которые носят характер «реестров сдепонированных трупов» в записях, сделанных в 1918 году под порядковым номером 598, находится запись: «Гинет-Пилсудский, пол – М; возраст 51 год, положение – гражданское, свободное; место рождения – Зулово, Вильно, Польша, Россия; профессия – библиотекарь; место пребывания улица: бис авеню Клебер; район – 16, одежда – белая рубашка с воротничком, свитер, жилетка, кальсоны, брюки на подтяжках, носки, ботинки со шнуровками».
Кроме того, в документации, касающейся сдепонированного тела есть ещё данные, – при покойнике найдены ещё малый электрический фонарик и щётка в футляре. Отмечена дата доставки тела – 21 мая, время, прошедшее от часа смерти – 8 дней; причина смерти – самоубийство или же убийство-самоубийство; предполагае-мая причина – болезнь; откуда, с какого района привезено тело – Хаиллот (или Чаиллот ?); место, где найдено тело – Секвана; вскрытие трупа произвёл – д-р Соквет дня 25 мая; протокол осмотра тела составлен в IV участке; дата похорон – 28 мая, оплачены; документацию составил и сделал выписку судебный писарь – М. Вар, 31 мая 1918 г.[34]
Похороны состоялись 29 мая 1918 г. на кладбище в Монтморенси под Парижем. Там по сей день находится могила Б. Пилсудского. Вскоре после смерти в эмиграционной польской печати во Франции появились два короткие воспоминания об умершем [35].

2 В упомянутом выше рукописном сборнике под названием «Бумаги Розвадовских» находятся ещё два воспоминания Яна Розвадовского о Б. Пилсудском. Характер этих двух воспоминаний указывает скорее на определённый вид посмертной лаудации, которая наверное была произнесена на какой-то встрече возможно сотрудников Народного Польского Комитета или в каком-нибудь другом месте. Одна из них могла быть провозглашена во время похорон, которые состоялись на кладбище Монтоморенси под Парижем. В 1999 году стараниями Центра Восточных Исследований Вроцлавского Университета взята в урну земля из этого гроба, а позже вложена она в нишу символичной могилы Б. Пилсудского на кладбище Заслуженных на Пенксовом Бжике в Закопаном [36].
Вот следующий из упомянутых документов о Брониславе Пилсудском, его автор – Ян Розвадовский [37]. Возник он как свойственная рефлексия после смерти близкого ему сотрудника, когда ешё не остыли самые болезненные чувства после его потери, когда был перешагнут порог его жизни. С этого текста видно, что всю активность Б.Пилсудского на трудовой ниве в Польском Народном Комитете он черпал из могущественной его любви к Литве, а также из надежды воскрешения независимой Речи Посполитой – Обеих Народов. Мы знаем сегодня, что реализация этих мечтаний не была проста. Сотрудничество с Б. Пилсудским оставило у Ю. Розвадовского образ человека, который не скрывал большого чувственного возбуждения, когда шла речь о делах самых важных. Затем писал он: «Воздание почестей гибнущим за идею является обязанностью каждого общества, а Франция указывает нам, как каждую искру, связанную с патриотической идеей необходимо особенно в минуты, тяжёлые для народа, венчать лавром благодарности. Нам здесь, разбросанным на чужой земле, следует преклонить голову перед именем одной из самых ценностей личностей, и не только среди нас, но и в стране, следует увековечить в наших сердцах память о Брониславе Пилсудском. Кроме благодарности и памяти за жертвенную жизнь Сибиряка, сохраним память трагической смерти того, кто так много претерпев боли, в последние минуты не смог её перенести. Нам следует воспользоваться жертвой жизни Бронислава Пилсудского для дальнейших наших идейных и политических целей, а угубившись в те побуждения, которые положили конец кризиса жизни извлечь из этого образец.
Своею смертью пропечатал воззвание 3-го Мая, [38] последний свой труд, обращённый к колонии польской в Париже, которая стала криком боли и напоминания достойные жалобы [39]. Знал, что на свои слова не найдёт отклика, и всё же не колебался и эту боль перенести ради добра Родины, всегда и везде служа Идеи. В этом случае идеей было горячее желание объединения польских стихий на чужбине. Его охватывало чувство стыда, глядя на бесконечные распри, партийные свары и взаимное непонимание, проявляющееся и в грубом несдерживании своих эмоций в партийных взглядах даже при посторонних, которые каждую черточку нашей слабости готовы подхватить как аргумент, принижающий наши стремления к независимости. Верил, что эти стихии можно будет объединить усилиями доброй воли и главное из-за большой значимости фактов, связанных с будущностью нашей Отчизны. Раздоры должны прекратиться, партийные стремления слиться в единый блок защиты народных интересов. Тот, который всю жизнь страдал ради Отчизны, утворив жертву из своего существования, имел право бросить нам это благородное до глубины души и бескорыстное воззвание.
Дрожащей и несмелой рукой однако писал адреса лиц единственно лично ему знакомых, покорно прося послушать его, боясь, что его смелость примут за гордыню – но с большим нетерпением ждал ответа, брошенное в почву зерно не всходит сразу же.
Терзаясь в своей благородной боли, осудил себя, а свои действия посчитал бесцельными. Яд отчаяния и огорчения, поселившиеся в душе, нарушили равновесие, свою мученическую жизнь хотел завершить, не чувствуя себя достаточно сильным для продолжения этой самой болезненной борьбы, ибо она велась им со своими же соотечественниками для добра общей Отчизны.
Другим поводом отчаянной смерти были печальные вести о судьбах Литвы и присоединения её к немецкому государству, и одновременно сепаратистские стремления литовской фракции, приверженным вражеским для Литвы и Польши интригам, ведущим к раздвоению и гибели. В крови вековых традиций литовца, он жил будущим, для которого терпел всю жизнь, жил мыслью об обновлении Унии на федеративной и независимой основе. Свободу и силу видел ясным и трезвым своим политическим сознанием для обеих государств единственно в соблюдении многовековых традиций с введением реформ соответственно народным требованиям сегодняшнего дня [40]. Буквально за день до смерти закончил работу над собранием и переводом на французский язык польско-литовских актов, цель которых – раскрытие реальных, исторических, а не искажённых дипломатическими интригами враждебных к нам государств, отношений Польши и Литвы на протяжении веков, общая жизнь этих государств, расцвет и несчастья, их общие достижения.
Именно в это время ранило его известие о децизиях центральных государств и хотя не считал, что они определили уже будущее, однако всё же считал, что они внесли сомнения в это будущее и что они являются великим несчастьем для и так уже слишком замученной Литвы.
Эти два удара, с одной стороны, мучения Литвы вместе с поступью позорящих Литву группировок в отрыве от Польши, хотя бы ценой немецкого ярма, с другой стороны, вид мечущейся бессильно среди партийных и личных амбиций польской колонии в Париже, которая не может подняться до героической жертвы личных интересов перед неизбежностью проявления уравновешенного лица народам, от которых будет зависеть судьба Отчизны, и среди которых им жить и действовать, то удары, жертва его без осуждения народных провинностей охватили душу великой печалью. Его слова, которые он произносил в среде самого близкого окружения «так жить нельзя, если жить, то для чего-то», овладели его мыслями. Не видя, что что-то он сможет преодолеть среди тех, кто его не понял, но кто ему был так близок, так мил, он захотел возвратиться к людям Сибири, где мог владеть душами и склонять их к добру; а поскольку он не мог этого сделать, безразлично жить среди своих не мог [41]. Пусть эта трагическая смерть не уходит с наших мыслей. Нам, живущим здесь у Секванны, в водах которой нашёл успокоение, пусть нас преследует, оберегает от ошибок, которые губительны для нашего края, – от несогласия, от которого так горестно страдал. Пусть его воззвание будет нам завещанием и актом единения, черпающим жизнь со смерти Бронислава Пилсудского, сибиряка, мученика идеи».
Из приложенного выше текста Ю. Розвадовского видно, даже слишком чётко, что в деяниях Б.Пилсудского «на парижском поприще» можно найти определённые программные черты для опровержения разделения в лоне польских политиков. Предлагал сообща дискутировать по противоположным позициям для того, чтобы во взаимном диалоге обрести согласие и взаимопонимание. Это желание реализовать такое согласие овладело многими его делами в парижский период. Однако признаём, что это его желание было настолько утопией, насколько и героизмом и могло казаться реальным лишь человеку, непросвещённому в политике. Из того, что творилось тогда в лоне польских политиков, осевших в Париже, можно обнаружить явление отсекания от себя, и вместе с тем контестацию своих программ. Не проходило это без ущерба для т.н. польского дела, что и огорчало Б. Пилсудского. Поскольку эти конфликты обострялись, ширились, становились драматичными, можно судить о психическом кошмаре этого человека, стихия этих недоразумений калечила лично его. Упоминаемое воззвание, выпущенное по случаю 3 Мая, было проявлением всего этого, без прикрас, было воззванием не давать повода по взаимным сварам. Это всё может казаться наивным, хотя в сущности по-своему, было очень важным, было воззванием, брошенным Б. Пилсудским во имя единения. Он слишком верил в силу своих усилий, целью которых было укрепление разобщённых лагерей. Он был наивен и не мог понять это клокочущее гнездовище, эту политическую игру, которая лишь вредила Польше, обретению ею независимости. 3 Очередной из представленных ниже текстов Ю. Розвадовского взят из того же самого собрания (Библиотека Народного Учреждения им. Оссолинских. Отдел рукописей, сигнатура: 8009/II. Бумаги Розвадовских: 105:124). Текст носит характер посмертного воспоминания о Б.Пилсудском и помечен датой 18 мая 1918 г. Возник он как реакция на его трагическую смерть в волнах Секваны. Из библиографической документации текстов, посвящённых Б. Пилсудскому, возникает, что он не был ранее публикован. Носит он характер дани памяти об умершем и только так его следует трактовать. Драматическое событие 17 мая остаётся в непосредственной связи с текстом, написанным человеком, который осознавал, что жизнь Б.Пилсудского была неустанным путешествием и приключением, опытом и неуверенностью, душевным разладом, одновременно. Это всё не заглушило в нём патриотической позиции, а наоборот, даже укрепляло её. Поддался всё же болезни, отдав своё тело водам Секваны.

Бронислав Гинет Пилсудский, брат Юзефа, создателя легионов, которого сегодня немцы держат в неволе [42], умер в Париже 17 мая 1918 г. Потомок очень древнего литовского рода, светлой памяти Бронислав был сыном Юзефа и Марии из Биллевичей. Родился он в Зулово, поместье отца на Виленщине 21 октября 1866 года. За хвастливые статьи, изданные в гектографическом журнальчике, бесправно был осужден на неслыханно суровое наказание. Было ему 20 лет и 4 месяца, так что не был ещё полнолетним. Но угнетатели Литвы были заинтересованы в том, чтобы Александра III убедить в том, что Литва ещё всё также привязана к святой традиции Унии, что там и в дальнейшем надо удерживать полицейско-жандармское давление. Речь шла о том, чтобы дискредитировать в глазах царя польскую фамилию, одного из людей, к которым самое большое доверие имел полковник жандармерии Пилсудский [43], дальний родственник светлой памяти Бронислава. Сосланный на Сахалин, на остров в Тихом Океане, сегодня он уже во владении Японии [44], пробыл он там от августа 1887 г. до марта 1899 г., переведённый во Владивосток, оставался там до июня 1902 г.; позже ещё три года отсидел на Сахалине до декабря 1905 г. Потом пребывал в Японии до августа 1906 года.
Во время нахождения на Сахалине воспользовался возможностью познакомиться с языком и обычаями местных айнов. Никто до него не сближался с айнами. Известия, которые привёз оттуда, обратили на него внимание учёных, а профессора Ягеллонского Университета, когда из изгнания возвратился в родной край и переселился в Кракове, видя в нём любовь и интерес к этнографии, соединённый с любовью к польскому народу, склонили его к сотрудничеству, несмотря на старший уже возраст, в науках, которые ему бы позволили сдать необходимые экзамены, и стать профессором университета [45]. Со времени возвращения в Европу принялся за напряжённую добросовестную науку и в крае, и за рубежом, в Англии, Бельгии, Швейцарии, везде себе и Польше обретая друзей. Когда разразилась война, находился в Швейцарии и усердно принимал участие в работах, целью которых было поучение своих и чужих, особенно об отношении Польши к Литве и Литвы к Польше, что должны знать как те, кто любит Польшу и Литву, так и те, что так сурово сегодня отбывает наказание за преступление, которое совершили их предки, допуская угнетение Польши тремя её соседями – захватчиками [46].
Честный, погожий, терпеливый, горячо желающий всех объединить во имя любви дорогой Отчизны светлой памяти Бронислав Пилсудский до последнего дня жизни работал старательно на благо дорогой ему Литвы и любимой Польши.
Верный присягам, которые взаимно давали наши предки – поляки и литовцы, до последнего часа прикладывал к сердцу ладонь для возрождения наивеликолепнейшей в истории мира святой Унии [47]. Тяжело больной, бедный мученик, не пережил боли, какую ему доставило известие о последних немецких распоряжениях в Литве.
Отдавая дань его памяти, выражаем глубокую печаль по поводу мучительного для дела понесённой утраты, но искренне согреваем надежду, что его труд для Отчизны не утрачен и что после стольких неисчислимых страданий Бог зачтёт заслуги и да воскреснет.

18. 5. 1918. 4 Прослеживая нить путешествий Б. Пилсудского, выразительно видится сложность его личной, научной, общественной и политической жизни. Это отражается и в музейных коллекциях, касающихся сахалинских аборигенов, в фонографических, фотографических собраниях, рукописях научных трудов, публицистике, корреспонденции, наконец, в семейных традициях, о которых мы узнали в настоящее время. Было бы грехом не вспомнить и о том, что часть его личных вещей упомянутый уже Ю. Розвадовский передал Юзефу Пилсудскому. Вот письмо, подтверждающее этот факт, письмо из архивных собраний Библиотеки Народного Учреждения им. Оссолинских, Отдел рукописей, сигнатура: 8009/ II, Бумаги Розвадовских: 113).

Прибыв впервые от начала войны в Варшаву, я привёз с собой вещи, оставшиеся по светлой памяти Брониславе Пилсудском, бедном брате Господина Н(ачальника), которые от времени его гибели сохранялись в Париже.
Эти вещи упакованы в ящике и сумке светлой памяти Умершего и в картонной коробке, кроме того, в отдельном пакете находятся оставшиеся после него личные бумаги, один из конвертов с надписью «личные» содержит мелкие памятки, метрику, объявление о смерти на гроб Монтморенси и т.д. К этому письму присоединяю две фотографии, найденные в Его комнате.
Это печальное наследство я должен был передать в родной край и вот сейчас позволяю себе переслать его Господину начальнику.
Со светлой памятью Брониславом я жил в близких и сердечных отношениях, мы работали вместе год, жили мы через несколько комнат друг от друга, а последние две недели Его жизни я виделся с ним право каждый день вплоть до вечера перед днём Его смерти. Смерть его была для меня тяжёлым и болезненным ударом, а память о тихом, благородном человеке с горячим сердцем и необыкновенной добротой сберегу навсегда.
О Вас говорил он всегда с пиэтизмом, возвышенно, болезненно переживал Ваше заключение и беспокоила его невозможность согласования с Вами.
По Вашему желанию я готов уделить больше внимания предоставлению подробностей о последних днях светлой памяти Бронислава. Я выезжаю завтра во Львов, но через неделю возвращусь в Варшаву.
Примите моё выражение самого глубокого уважения.
Ю. Розвадовский * * * Среди множества сюжетных линий в биографии Бронислава Пилсудского, в которой появляются эпизоды с детских лет и юношеских, а также из заключения и научного исследования, переплетаются фамилии близких ему людей, с которыми годами он оставался в непосредственной связи. К ним относятся члены его семьи – мать, отец, братья, сёстры, дальние родственники, люди, с которыми он был в дружеских отношениях в ссылке, учёные, политики, наконец, одарившие его особой признательностью сахалинские аборигены, одним словом, огромный круг людей. За этими контактами не раз кроется печаль по утрате возможности завершения университетского образования, тоска по семье, желание стабильной жизни, чувство неудовлетворённости, множество разочарований, сила которых толкала его к сомнениям, к поискам новых разрешений перемен.

Дело ясное, что при столь сложной жизни, какую ему уготовила судьба, при столь обширной и разрозненной его сложности иначе и не могло быть. Но помимо столь множественных противоречий, был он одновременно человеком с большим ненасытным рабочим инстинктом. Хотел быть нужным другим, имел бесконечную потребность постоянной деятельности, сам себе организовывал всё новые и новые занятия. Другие, видя его ненасытность в этом смысле, сами ему такие занятия предоставляли. Думаю, что было у него чувство собственной цены, однако редко ощущал себя счастливым. Думаю также, что таким счастьем было его возвращение из ссылки. Хотел после сахалинских исследований посвятить себя науке. Много раз делал такие попытки. Некоторые с успехом, другие приносили ему разочарование. Из его личной переписки ясно видно, как он стремился выразить себя в науке. И последующие исследования в его жизни были связаны с политической деятельностью во имя обретения Польшей независимости. Этой работе отдавал себя без остатка. Когда началась I Мировая война, подался в Вену, а потом в Швейцарию, на несколько месяцев перед смертью выехал в Париж, где работал в Народном Польском Комитете. Его идеей была Речь Посполита Обеих народов, т.е. Польши и Литвы. Огорчали его сепаратистские притязания литовцев к созданию самостоятельного государства. Метался в этих неблагоприятственных его воображению идеям. Наблюдал также большую разобщённость в кругах польской эмиграции. Очевидно не трудно здесь понять его психического душевного разлада. Переживал всё это очень болезненно. Известно, что болезнь, психический надлом и различные жизненные неудачи, которые были частым поводом для таких недомоганий, относятся к универсализму человеческой жизни. Он это испытал чрезмерно, а Зигмунт Залеский, который оставался с ним в близких отношениях в Париже, в своём дневнике, с помеченной датой 29 мая 1918 г., написал: «Благородный, Любимый Дух. Он олицетворял для меня всё очарование и духовную красоту Литвы… Его характер, структура его воли, цементом которой была доброта – делали его в моих глазах большим и святейшим, чем весь легион признанных великих и святых… Его доброта была не средством, а как бы моральной основой существования. Доброта эта использовалась без слабости (умерший умел судить и бороться преимущественно в одиночке), она становилась его образом жизни – или живой, чуткой мудростью. В. Клебер (Польский Народный Комитет) был видным знаком польско-литовской Унии. Унии не только как политического постулата, а как моральное явление мирового значения. Умерший тоже внёс туда своего рода одновременно мягкость и трогательность, что не исключает ни силу, ни гордость» [49].

[1]. Т. Asai, «Kilka uwag o książce Bronisława Piłsudskiego «Materials for the Study of the Ainu Language and Folklore», «Literatura Ludowa», 1999: 4–5. S. 17–22; W.Jajdelski, «Gatunki ajnuskiej twórczości ustnej. Systematyka Bronisława Piłsudskiego, «Literatura Ludowa», 1999: 4–5. S. 11–16; A. Majewicz, «Bibliography of Works of Bronisław Piłsudski», Stęszew 1995; J.Staszel, Bronisław Piłsudski I jego związki z Akademią Umiejętności w Krakowie, «Rocznik Biblioteki Naukowej PAU i PAN», 2001: 46. S. 55–83.

[2]. Н. Florkowska-Frančić, «Między Lozanną, Fryburgiem i Vevey. Z dziejów polskich organizacji w Szwajcarii w latach 1914 – 1917. Kraków, 1997.

[4]. Archiwum Polskiej Akademii Umiejętności w Krakowie. Materiały W. Lutosławskiego. Cytowany za: J.Staszel, Bronisław Piłsudski I jego związki z Akademią Umiejętności w Krakowie, «Rocznik Biblioteki Naukowej PAU i PAN», 2001: 46. S. 91.

[5]. Смотри биограм Я. Розвадовского «Polski Słownik Biograficzny», Wrocław 1989–1991. T. XXII. C. 409–417; Pasierb B., «Polskie prace przygotowawcze do Traktatu Pokojowego z Niemcami 1916 – 1948. Instytucje-ludzie-problemy», Wrocław, 1996. C. 81–93 и другие.

[6]. Письмо Я. Розвадовского к Юзефу Пилсудскому датировано 17 июля 1919 г. в собраниях: «Biblioteka Zakładu Narodowego im. Ossolińskich we Wrocławiu» – Отдел рукописей: «Zbiór pod nazwą «Papiery Rozwadowskich», sygnatura 8009/II, karta nr 135.

[7]. Y. Zamoyski, «Powrót na mapę. Polski Komitet Narodowy w Paryżu 1914 – 1919, Warszawa, 1991.

[8]. W. Jędrzejewicz, J. Cisek, Kalendarium życia Józefa Piłsudskiego 1867 – 1935. Т. II 1918 – 1926. Wrocław, 1994. S. 253.

[9]. А. Кучинский. «За пределами науки. Деятельность Бронислава Пилсудского в Польском народном Комитете в Париже» // «Известия Института наследия Бронислава Пилсудского». 1999. № 3. С. 141–144; Пилсудский Б. «Проект создания «Издательского общества» // «Известия Института наследия Бронислава Пилсудского». 1999. № 3. С. 145–150.

[10]. Ягеллонская библиотека. Рукопись № 8875. Т. 2. Цитировано: J.Staszel, Bronisław Piłsudski I jego związki z Akademią Umiejętności w Krakowie, «Rocznik Biblioteki Naukowej PAU I PAN», 2001: 46. S. 95.

[11]. Ягеллонская библиотека. Рукопись № 9245. III. Карта № 69. Цитировано: J.Staszel, Bronisław Piłsudski I jego związki z Akademią Umiejętności w Krakowie, «Rocznik Biblioteki Naukowej PAU I PAN», 2001: 46. S. 95.

[12]. Библиотека Народного Учреждения им. Оссолинских, Отдел Рукописей, Сигнатура: 8009/II, Бумаги Розвадовских: 105–124.

[13]. Ян Даныш, микробиолог, работник Института Пастера в Париже, под его руководством формировался солидный круг поляков во Франции.

[14]. Мария Жарновская из дома Баневич, юношеская любовь Бронислава Пилсудского. Вышла замуж в 1889 г. за Яна Жарновского, занимающего высокую должность в Петербурге. После возвращения Б. Пилсудского из ссылки М. Жарновская прибыла в 1907 г. в Краков. Какое-то время жили вместе как супруги. Неизлечимая болезнь Марии, перенёсшей две операции была причиной возвращения в Петербург (1909 г.), где умерла, видимо, в 1911 г. в сердечном окружении мужа. Похоронена в Вильно, там же и находится могила Яна Жарновского.

[15]. Марьян Сейда (1879 – 1967), юрист, публицист, политик, эмиграционный деятель.

[16]. Во время мировой войны с 1915 г. Литва была под немецкой оккупацией. В 1917 г. правящие силы создали Литовскую Народную Раду, которая в феврале 1918 г. провозгласила появление независимого литовского государства, фактически зависимого от Германии. Этот факт стал причиной вышеупомянутых переживаний Б. Пилсудского, который в своей мечте видел общее польско-литовское государство. Kuczyń

[17]. Маврикий Замойский (1871 – 1939), политик, общественный деятель. В период I мировой войны заместитель председателя Народного Польского Комитета в Париже.

[18]. Евгений Ромер (1871 – 1954), географ, профессор Львовского Университета, эксперт в период мирных переговоров в Париже в 1919 г.

[19]. Ян Ратыньский, врач, практикующий в Париже, удерживающий близкие контакты с эмиграцией.

[20]. Владислав Замойский (1853 – 1924), общественный деятель в Велькопольше и на Подгалье. Определённое время жил в Закопаном, в доме которого не раз гостил Б. Пилсудский.

[21]. Юзеф Бабинский (1857 – 1932), врач-невропатолог, живущий во Франции. С 1914 г. – член Французской Медицинской Академии. Соавтор основ нейрохирургии.

[22]. Оба небольших селения поблизости Парижа.

[23]. Владислав Мицкевич (1838 – 1926), сын самого великого польского поэта Адама Мицкевича, парижский книгоиздатель, библиотекарь и публицист.

[24]. Богдан Винярский (1884 – 1969), юрист, специалист международного права. В период I мировой войны эмиграционный деятель по борьбе за независимость.

[25]. Франклин де Боуиллон, член военной миссии.

[26]. Фоурнола, не удалось мне сиденфицировать эту личность.

[27]. Мерцер, не удалось установить личность.

[29]. Казимеж Возницкий, польский эмиграционный деятель, руководил Польское Агенство Прессы, действующее в Париже.

[30]. Болеслав Мотз, врач, уролог, хозяин урологической клиники в Париже.

[31]. Генрих Гершинский, участник январского восстания в Литве. В эмиграции закончил медицинское образование в Сорбонне и вёл медицинскую практику в Куарвилле около Чартрес (Хартрес?).

[32]. Вацлав Гаштовтт (1884 – 1920), эмиграционный деятель во Франции, литературный переводчик, учитель, редактор издающегося в Париже журнала «Bulettin Polonais».

[34]. Эти данные я получил в 1997 г. от уже не живущего моего коллеги по учёбе светлой памяти Томаша Скаржинского, которые получил их во время пребывания в Париже.

[35]. Z.L.Z. [Zygmunt Lubicz Zaleski], Ś.p. Bronisław Ginet-Piłsudzki, «Jeniec Polak», nr 36 z dnia 6 czerwca 1918 r. S. 1; .V.G [Wacław Gasztowtt], Nécrologie, «Bulletin Polonais Litteraire, Scientifique et Artistique», nr 359 z roku 1918. S. 227.

[36]. «Бронислав Пилсудский (1866 – 1918) – Человек – Учёный – Патриот» (симпозиум 20–21 октября 2000 г. Закопане) // «Известия Института Наследия Бронислава Пилсудского». 2001: 5. С. 291–298.

[37]. Библиотека Народного Учреждения им. Оссолинских, отдел Рукописей, сигнатура: 8009/II, Бумаги Розвадовских 105–124.

[38]. Такое воззвание направил Б. Пилсудский к коллективу польской эмиграции во Франции. Издание этого воззвания именно 3 мая требует определённого дополнения в информации, связанной с этой датой. Именно в этот день в 1791 г. т.н. Четырёхлетний Сейм утвердил важную в польской истории «Основной Устав» – Конституцию 3 мая. Был это первый в Европе, а второй в мире после Конституции северных США устав правительства, регулирующий статус государства и его граждан. Разработанная Сеймом Конституция ослабила позиции польских магнатов, предоставляя больше прав людям, которые раньше их не имели. Она обеспечила Сейму уставодательную власть, становление бюджета и налогов, обеспечивала далеко идущий контроль правительства. Это было важное событие в истории Польши, за которое в годы неволи или после раздела многократно ратовали польские патриоты. После обретения Польшей независимости день 3 мая стал государственным праздником. Упоминаемое Ю. Розвадовским воззвание Б. Пилсудского «к польской колонии в Париже» привязывается к этой традиционной майской конституции и была напоминанием народного согласия, чтобы все политики, действующие в эмиграции, были нацелены на обретение Польшей независимости после I мировой войны.

[39]. Петр Скарга (1536 – 1612), писарь и казначей, законник и езуит. Прославился вдохновенными проповедями, в которых обвинял Костёл в Польше и щляхту в запущенности (заброшенности) дел края. В своих громких проповедях клеймил всех, кто своими поступками влиял на ослабление польского государства.

[40]. Эти «печальные вести о судьбах Литвы и присоединении к Германии» необходимо выяснить следующим дополнением, обосновывающим упомянутое разочарование Б. Пилсудского. Речь идёт здесь о факте создания в 1917 г. правыми силами на Литве Литовской Народной Рады, т.н. Тарибы, которая в феврале 1918 г. прокламировала восстание независимого литовского государства, а фактически зависимого от Германии. Прибавим к тому, что во время I мировой войны Литва с 1915 г. была под немецкой оккупацией. Уже после смерти Б. Пилсудского левые коммунисты на Литве создали в 1918 г. Временное Рабоче-Крестьянское правительство, которое подчинило себе большинство литовских земель. Вступление Красной Армии на Литве поддержало это правительство и довело до создания Литовско-Белорусской социалистической республики со столицей в Вильно. В марте 1919 г. литовские войска, находящиеся под руководством упомянутой выше Тарыбы, поддерживаемые немецкими добровольцами, а также польское войско заняли Вильно. Власть на Литве перешла снова к Литовской Народной Раде с юридической ориентацией.

[41]. Мотив возвращения Б. Пилсудского в Россию многократно переплетается в его намерениях.

[42]. Юзеф Пилсудский (1867 – 1935), родной брат Бронислава. Деятель Независимости, вождь Польского Государства. В период I мировой войны активный участник действий, направленных на обретение Польшей независимости, действий, которые счастливо закончились успехом, и именно в нём большую роль сыграл Ю. Пилсудский. В июле 1917 г. был арестован немцами. После многократного перевода из тюрьмы в тюрьму на территории Германии 22 августа 1917 г. был переброшен в крепость в Магденбург, откуда был освобождён 8 ноября 1918 г., и в тот же день был уже в Польше. Календариум его заключений в этот период отражён в книге: В. Енджеевич, Ю. Цисек. «Kalendarium życia Józefa Piłsudskiego 1867 – 1935. Т. I. 1867 – 1911. Wrocław, 1994. S. 390–403.

[43]. Здесь речь идёт о полковнике Фёдоре Пилсудском, дальнем родственнике Б. Пилсудского, который вёл надсмотр над делами политической безопасности в Литве и находился в близком окружении царя Александра III. Упомянутый здесь факт, направленный на его дискриминирование, используя с этой целью процесс против Б. Пилсудского, мог иметь место, но не думаю, что возымел серьёзное действие. Есть даже предположения, что именно это за деньги, пересылаемые семьёй Б. Пилсудского для близко знакомых лиц, имеющих связь со следствием, и самим процессом содействовали смягчению приговора. Так ли это сегодня – трудно доказать. Предположения, которые об этом выразил В. Ковальский, нельзя доказать. Точнее об этом см. В. Ковальский. «Цена чести» (Комментарии к биографии Бронислава Пилсудского) // «Известия Института Наследия Б. Пилсудского», 1998: 1. С. 31–84.

[44]. Южная часть острова принадлежала тогда Японии и называлась Карафуто. Северная часть входила в состав России.

[45]. Б. Пилсудский, не имея законченного высшего образования, не мог бы быть принятым на работу в Ягеллонский Университет. Существовали всё же благоприятные обстоятельства для такой работы, а их реализация была связана с завершением университета. Знаем, что пробовал он делать шаги в этом направлении. К сожалению, не завершились они успехом.

[46]. Речь идёт здесь о трёх разделах Польши, происшедшие 1773, 1793 и 1795 гг., совершённые государствами Австрии, Пруссии и России. Состояние этого раздробления длилось до 1918 г.

[47]. Б. Пилсудский, часто пребывая в эмиграции, акцентировал политический постулат, касающийся единения Польши с Литвой. Этой проблеме уделено также много внимания в различных программных документах, обработанных в Народном Польском Комитете.

[48]. К. Завистович Bronisław Piłsudski 21 X 1866 – 17 V 1918. «Sibirak», 1937: 1. S. 43.

[49]. W. Jędrzejewicz, J. Cisek, Kalendarium życia Józefa Piłsudskiego 1867 – 1935. Т. I. 1867 – 1911. Wrocław, 1994. S. 396.

V.G.[Gaszlowtt]
«Bulletin Polonais Litteratire,
Scientifigue et Artistigue».
nr. 359. Str. 227. 1918.
Перевод с французского яз. А. И. Баяндина

17 мая в расцвете мужских сил (Св. п. Бронислав Пилсудский родился в Зулово в Литве (под Вильно) 21 октября 1866 г.) ушёл от нас навсегда Бронислав Пилсудский.
Оторванный в двадцатилетнем возрасте от учёбы в Университете, он провёл 19 лет в изгнании на Сахалине. Тяжёлая доля политического ссыльника подорвала физические, но не сломила моральные силы, не согнула его дух. Наоборот – за тысячу миль от Отчизны – не расстаётся Пилсудский с мыслью о ней, работать над собой и для других. – Находясь долгие годы среди первобытных племён айнов, гиляков, изучает их язык, исследует их способ жизни, верования и поэзию. Результаты своей многолетней работы публикует на английском и польском языке, обретая признание своих и иностранных учёных. Но этим не ограничиваются добросовестные усилия научного исследователя, его деятельность.
Главной целью его жизни, моральным фундаментом его существования была не столько наука – это бескорыстное служение истине познания – сколько в наилучшем понимании этого слова филантропия, т.е. бескорыстная любовь человека.
Сибирские племена, для которых Умерший был опекуном, врачом и учителем со свойственным первобытным людям и детям инстинктом, почувствовали в Пилсудском не хладнокровного исследователя, а истинного и сочувствующего «Наставника» и «Нашего брата». А одаряя его этими титулами, воздавали ему почесть Дальнего Востока, какую привыкли воздавать своим владыкам или святым. – Ибо достоинством Пилсудского, главным достоинством было одно из самых трудных: достоинство доброты. Прибавим к тому же доброты действенной и отважной. Потому что есть доброта, которая могла бы именоваться слабостью, доброта лени и бесхарактерности, доброта уступок всем, пугливая и беспомощная… На ней жируют злые ночные птицы и криками своими отпугивают справедливых.
Далеко противоположной была доброта Ушедшего, доброта, являющаяся выражением истинной внутренней потребности, выражением естественного расцвета духовных сил прекрасного человека: доброта смелая, действенная и решительная, доброта понимания, а не потакания злу. Думаю, что такая доброта без слабости перерастает саму себя и становится живой, чуткой мудростью.
Из этого достоинства, доброта рождена и его любовь к Отчизне. Покойник глубоко верил в будущее и величие Польши. Его горячее чувство патриотизма сосредоточилось на вопросе польско-литовской Унии. – Будучи выходцем из Литвы, он прекрасно понимал политическую необходимость удержания польско-литовской Унии согласно с многовековой традицией обеих народов. – Понимал это и с истинной литовской настойчивостью доказывал другим, что это единственный и выверенный (ещё под Грюнвальдом!) способ, дабы заслонить в будущем мир от немецкого насилия. Однако на дне этой глубокой привязанности к Унии жило в Пилсудском радостное создание чувственного сыновьего родства между собственной душой и тем великим и взаимным пониманием, опирающемся на историю прошлых поколений. – Видел св[етлой] п[амяти] Бронислав Пилсудский в Унии не только акт огромной политической важности, а также явление мирового значения. Этого мнения придерживался Покойный, тихий, но отважный «божий рабочий» («раб господний»? и.с.).
Трудом духа и тяжёлым трудом «живота своего» он добросовестно заслужил себе благодарную память Отчизны и сердечное признание соотечественников.

Z.L.Z. [Zygmunt Lubicz Zaleski],
«Ś. p. Bronisław Ginet-Piłsudzki,
Jeniec Polak», nr 36 z dnia6 czerwca 1918 r. S. 1».
Bulletin des P. G. Polonais