В.М. Латышев*

 
В НЕВОЛЮ… ЧЕРЕЗ МОРЯ И ОКЕАНЫ**


В заключенье, живите, служите народу,
Не теряйте надежду, чтоб ночь побороть.

Ю. Словацкий.

     Сильнейшее потрясение, пережитое Брониславом во время суда, долго не отпускало его. «Но успокоиться я не в состоянии,– писал он отцу 18 мая, – Разве можно быть спокойным, когда совесть требует отчёта и нет для неё удовлетворительного ответа…»[1]. Дарованная жизнь давала слабую, ещё не оформившуюся надежду на будущее. «В тот же день, – отмечал он , –  когда мне было объявлено о дарованной мне милостью Государя императора жизни, я дал себе слово, что буду её поддерживать всеми своими силами, пока, наконец не возвращусь в общество и хоть в части не освобожусь от того нравственного долга, который я затянул (так в тексте – В.Л.) у Тебя, Отец и столь многих людей…»[2].

     Отец Бронислава, потрясённый и разбитый свалившимся горем, пытался что-то сделать с помощью родственников, знакомых, используя маломальские связи. Наконец, 23 апреля 1887 г. он обратился непосредственно к царю просьбой о помиловании:

     «Августейший монарх!

     Проникнутый глубокой верою в Твоё неограниченное милосердие, молю Тебя облегчить наказание моему сыну, назначенное Особым присутствием Сената, хотя и при смягчающих признанных Судом обстоятельствах.

     Вина его тяжела, но произошла по необдуманности несовершеннолетнего, при незнании целей товарищей по университету, принадлежащих к партии злоумышленников, общность убеждений с которыми отрицает.

     Возврати его убитому горем отцу и дай возможность дальнейшею, только что начавшейся жизнью доказать, что его минутное заблуждение не поколебало тех верноподданнических чувств долга и чести, которых он  проявил на Суде и которые, после такого тяжёлого урока, сохранит до гроба.

     Вашего Императорского Величества верноподданный Осип Пилсудский.

     Ст. Петербург 1887 г. Апреля 23 дня»[3].

26 апреля О.П. Пилсудский попытался попасть на приём к министру юстиции, но не был принят, поэтому он подал министру записку, примерно повторявшую письмо к царю.

     Уже 27 апреля он подал новое прошение в министерство юстиции, в котором писал, что пятнадцатилетняя каторга является по сути той же «смертью, только в более мучительной форме, где агония тянется до окончательного истощения всех сил физических и духовных»[4].

Все прошения были оставлены «без последствий».


Илл. 1. Расписка отца Бронислава Пилсудского о знакомстве с записной книжкой сына в департаменте полиции 26 мая 1887 г.

     Поневоле складывается мнение, что Бронислав Пилсудский стал безвинной жертвой жестокой царской судебной машины. Такую версию он поддерживал и сам на протяжении всей жизни. В «Автобиографии», написанной незадолго до смерти, касаясь этого периода, он отмечал: «Новый, мало соответствующий моему характеру период жизни начинается в 1887 году, когда меня втянул в товарищеские услуги мой старший коллега, тоже из Вильно, Юзеф Лукашевич, позже учёный, принимавший участие вместе с группой революционной русской молодёжи в подготовке  к покушению  на царя. Помимо того, что полностью выяснилось, что я не был участником конспирации, а только бессознательным её помощником, я был осуждён за помощь («пособничество») более строго, нежели несколько непосредственных, а затем активных участников покушения»[5]. Эта же версия была подхвачена затем его родственниками, друзьями и некоторыми биографами.

     Однако, факты, рассмотренные в ходе судебного заседания, говорят о том, что такая интерпретация роли Б. Пилсудского в покушении не соответствует действительности. Он не являлся членом террористической организации, но не был и случайной жертвой. Он был повинен в неосторожной поддержке террористов и даже не старался скрыть этот факт на суде, но, главное, он признал за собой право придерживаться революционных взглядов, при этом категорически отвергая возможность своего участия (даже мысленно) в убийстве человека – независимо будь-то царь или кто-либо другой.

     В «Автобиографии»  на основании фактов, которые, вероятно,  ему стали известны значительно позже, он напишет, что поневоле стал разменной картой в руках придворной партии, Она стремилась укрепить Александра III в мысли о нежелательности приближения к себе лиц польского происхождения, которые завоевали при дворе определённое положение. Среди них были и родственники, и многочисленные знакомые Пилсудских. Из лиц придворной партии Бронислав называет и председателя суда сенатора П.А. Дейера, и петербургского градоначальника П.А.  Грессера [6]. Однако, он пишет и о существовании «среди верхушки правящей России и иных благоразумных элементов». К ним он причисляет: «…Коковцова [7], бывшего премьер-министра в  конституционный период; сенатора и вице-президента Географического общества П. Семёнова [8], генерал-губернатора и члена Государственного совета Гродекова [9]  и ряд иных высоких чиновников.

     Именно Коковцов, представляющий мнение целой группы придворных, которые понимали махинации сфер, желающих сделать из меня козла отпущения для своих партийных перспектив, облегчил мою участь, назначая мне наказание – ссылку на Сахалин, и изменил тем желание полиции и жандармерии сослать меня на каторгу в тюрьму в Забайкальский край»[10].



Илл. 2. Бронислав Пилсудский.

    Тюремная обстановка, одиночная камера, кандалы после суда, непривычное питание и многое другое, что сопровождает человека в заключении, уже изначально было направлено на то, чтобы сломить его, уничтожить индивидуальность,  лишить какой-либо надежды. Эти внешние условия, в которых предстояло пробыть долгие годы после привычной жизни дворянского сына и студента, были подобны аду. Их нужно было  как-то нейтрализовать, побороть, приспособиться, научиться жить. Для этого требовались время и воля. Но куда страшнее был ад, который поселился в душе, терзал и подтачивал ежеминутно всю сущность. Спасения от него не было, но его нужно было найти, выработать противодействие и остаться личностью.

      Бронислав пытается найти опору в христианском учении.    Он приходит к мысли, что  временное отступление от него привело к катастрофе. И даёт себе слово никогда больше не отступать от христианских идеалов. В Петропавловской крепости он имел возможность получать книги. Пилсудского в первую очередь интересовала философская литература, он зыбко нащупывает идейные основы будущего существования. Познакомившись с некоторыми взглядами натурфилософов,  во многом не может согласиться с материалистическим взглядом на окружающий    мир. Этот поиск духовной опоры продолжался долго и была она обретёна не так скоро.

Илл. 3.   Пётр Горкун.

       Осуждённый Бронислав Пилсудский обращается к своим родным и близким, считая, что его опыт важен для них: «Прощайте братья и сёстры! Как хотелось бы мне передать часть своей любви, чтобы вы больше любили дорогого Отца, друг друга и всех окружающих; как хочется мне передать вам весь свой опыт, чтобы вы были лучше меня и счастливее. Я был старшим, но не умел я всегда пользоваться своим старшинством, как следует. Теперь я уступаю его вам.

     Когда я возвращусь за лет 15, то скорее буду нуждаться в ваших указаниях. Теперь постарайтесь заменить вы меня огорчённому по моей вине Отцу, постарайтесь своею к нему любовью и своим поведением утешить его скорбь. Не забывайте никогда о своих обязанностях, и не считайте за последние то только, что вам нравится, как это бывает с очень многими молодыми. Учитесь, развивайтесь, но только систематически, не беритесь за разрешение таких вопросов, для которых у вас нет ещё основ. Но, прежде всего, помните о своей нравственности и о своём характере; потому что не столько вредно в жизни не полное развитие ума, сколько недостаток характера. Будьте умерены (не смешивайте этого с унижающей человека посредственностью), слушайте указания старших, с которыми во многом пришлось мне согласиться, что отрицал я в период своего увлечения. Любите истину и никогда не бойтесь сознаться в своих ошибках; лучше поздно исправиться, чем никогда... Прощайте теперь; я уверен, что вы, проникнувшись христианской любовью ко всем, всем без исключения, с успехом войдёте в жизнь, которая для меня надолго закрыта… Простите мне раз ещё и прощайте до XX столетия.

Ваш Бронислав»[11].

     Здесь и ощущение собственной драмы и забота о меньших братьях и сёстрах. Он ещё не знал, что после ареста его и Юзефа меньших братьев Адама и Казимира исключили из гимназии с т. н. «волчьим билетом», т.е. с документом, в котором стояла отметка о неблагонадёжности, что закрывало доступ на государственную службу и в учебные заведения.

     В конце мая 1887 г. Бронислава вместе с его однодельцами Горкуном [12], Канчером [13] и Волоховым [14] и присоединённым к ним узником Шлиссельбургской крепости Ювачёвым [15] перевезли в пересыльную тюрьму в Москву, чтобы далее следовать пароходом Добровольного флота на сахалинскую каторгу. Переезд из Петербурга в Москву подвёл окончательную черту под прошлой жизнью.   Впервые   после   трёх   месяцев одиночной камеры появилась возможность общения с товарищами, знакомства с другими обитателями мира отверженных, с которыми соединила его судьба. «Весь день и целую ночь мы не спали, – писал он отцу, – рассказывали, расспрашивали, горевали вместе, и друг друга утешали»[16]. Это позволяло на время забыть  горькие мысли, вносило новые впечатления в однообразие, ставшее нормой в одиночной камере. «К кандалам, – продолжал он, – этому новому члену нашего тела, мы успели привыкнуть, хотя первое время пухли у нас ноги и теперь ещё не совсем отошли. Выучился спать по спартански на голых досках с шапкой под головой, есть щи с постным маслом и затхлую кашу»[17].


Илл. 4. Михаил Канчер.
  
     И в пересыльной тюрьме в Москве, и затем в поезде в Одессу, и на пароходе политических не отделяли от остальных обитателей тюрьмы, состоящих, в основном из уголовных. Это пугало, предсказывались всевозможные конфликты, но всё оказалось значительно проще. Оказалось, что «признание существующего разделения на классы, так сильно, что и каторжники его не отрицают. Трудно, однако же определить, – писал   он        отцу, – почему они нас называют барами; уступая ли высшести интеллигентности или считая нас людьми со средствами, не привыкшими к труду и пище, которые нас ожидают и к приводящим иногда нас в ужас разговорами… Пришлось мне изменить своё  мнение, что товарищами моими будут или люди сильно, если не окончательно испорченные, или слабоумные, доходящие до идиотизма. Этой последней черты вполне не заметил»[18].

    6 июня 1887 г. поезд из Москвы, в котором везли приговорённых к сахалинской каторге, прибыл в Одессу. Здесь формировалась партия каторжан для отправки на далёкий остров. Здесь все кандидаты попадали как бы в преддверие Сахалина, своеобразное чистилище, получившее даже название Сахалинчика.

Илл. 5. Степан Волохов.
 
     Одесса была особенным городом российской империи, впрочем оставаясь отличным от других и до настоящего времени. После побед в русско–турецких войнах, в конце  XVIII века Россия стала испытывать острую необходимость в устройстве на берегу Чёрного моря военного и торгового порта. Выбор пал на район древней крепости Хаджибей, и 27 мая 1794 г. был обнародован указ Екатерины II, по которому генерал-майор де Рибас должен был заняться здесь устройством гавани, а Хаджибею предписывалось «быть городом»[19]. Город получил имя Одесса. Он начал быстро расти и через несколько десятилетий стал в один ряд с самыми крупными торговыми центрами России. В 1804 г. Одесса – уже центр вновь созданного Новороссийского генерал-губернаторства. Тогда же, в бытность градоначальником Одессы герцога Э. Ришелье, город удивительно похорошел и застроился красивыми домами, соборами, магазинами, театром, обозначились районы и пригороды, вошедшие впоследствии в городскую черту.

     Уже при преемниках герцога Ришелье – графе А. Ланжероне и графе М.С. Воронцове – получил очертания район, который к концу XIX века приобрёл название Сахалинчик. С ростом города неизбежно рос и нежелательный элемент населения. Одесса была своеобразным плавильным котлом, в котором кроме русских, украинцев, молдаван, евреев, смешивались греки и итальянцы, французы и румыны, немцы, гагаузы,   сербы,  другие народы. Приморское население города не отличалось кротостью и смирением. Очень часто в качестве аргумента в ход шли ножи, пистолеты, кастеты. Часть этой публики зарабатывала на жизнь налётами, грабежами и мелким воровством. Поэтому очень скоро  возникла необходимость в месте изоляции преступников. Граф Ланжерон убедительно обосновал в прошении императору Александру I необходимость строительства в городе настоящей тюрьмы. Была выделена приличная по тем временам сумма: 43 тысячи рублей золотом. В конкурсе на получение подряда на строительство тюремного замка приняли участие лучшие одесские архитекторы – Франц Боффо (по его проекту построена знаменитая Потёмкинская лестница), Георгий Торричели, Никифор Черкунов, Карл Могильницкий, Феликс Гонсиоровский. Подряд на проектирование и строительство тюрьмы получил архитектор Симон Томазини, который попросил для этих целей 88 тысяч рублей.

     Тюремный замок занял целый квартал в районе Куликова поля. Позже неподалёку был построен железнодорожный вокзал. Рядом располагался и Арестный дом для предварительно задержанных. Здесь же, по направлению к христианскому кладбищу стали строить казармы охраны и дома для персонала тюрьмы. Появились и хибары тех, кто как-то кормился от тюрьмы, нередко становясь её обитателем. Порой и отбывшие свой срок находили себе занятие, не всегда согласующееся с законом, здесь же и поселялись неподалёку. Постепенно формировался район с весьма специфическим населением из босяков и самых нищенских его слоёв. Было немало и откровенно уголовного элемента.  Население тюремного замка всё время обновлялось. Часто можно было наблюдать картину: звеня кандалами, подгоняемые конвоирами, арестанты в серых халатах и суконных бескозырках тянулись в порт или на железнодорожный вокзал. При наличии 400 «посадочных мест»  в  тюрьме часто томилось более 1000 заключённых, большинство из которых к осени отправлялись в одну из каторжных колоний.


Илл. 6. Иван Павлович Ювачев.

  Планомерный характер это движение приобрело после открытия Суэцкого канала. В июне 1879 года на пароходе Добровольного флота «Нижний Новгород» была отправлена на остров Сахалин пробная партия в 600 каторжан. Плавание прошло успешно и продолжалось всего 54 дня [20]. Этот рейс сопровождал врач Ф.М. Августинович, который оставил интересные записки об открытии нового сообщения с Сахалином [21].  С этого времени количество поступивших в тюрьму ссыльных и пересыльных арестантов и количество выбывших почти уравнялось. Так в «Ведомости о числе бывших в Одесском тюремном замке ссыльных и пересыльных арестантов в течение 1887 года» отмечалось:

Прибыло     1754 (м)     206 (ж).
Убыло         1765 (м)      221 (ж) [22].

     На Сахалин ежегодно из Одессы отправлялись один – два парохода Добровольного флота с пополнением для Сахалинской каторги. Всего по годам на остров было перевезено ссыльнокаторжных
[23]:

 
1879 г 600
1880 г. 500
1881 г. 500
1882 г. 500
1883 г. 530
1884 г. 1148
1885 г. 1336
1886 г. 1171
1887 г. 1244
1888 г. 1283
1889 г. 1191
1890 г. 1143
1891 г. 1888
1892 г. 2239
1893 г. 2071
1894 г. 1750
1895 г. 1776
1896 г. 1903
1897 г. 1596
1898 г. 1511
1899 г. 907
1900 г. 372
1901 г. 861

     Отправляемых на Сахалин можно условно разделить на несколько больших групп: каторжные, ссыльные и добровольно отправляющиеся,  это, как правило, женщины с детьми, за родителями или мужьями. Каторжные направлялись отбывать наказание по приговору суда. Ссыльные – по приговору суда, и в "административном порядке" т.е. без суда, просто по распоряжению министра внутренних дел и, наконец, сосланные сельскими обществами. В России каждая сельская община имела право высылать в Сибирь тех своих членов, которые в силу разных причин: лени, пьянства, дурного и преступного поведения становились обременительными для общины. У общины было также право отказывать тем, кто отбыл срок наказания и по возвращению просил снова принять их в "мир". Не принятые общиной опять высылались в Сибирь в административном порядке. Дж. Кеннан, анализируя состав сибирских ссыльных сделал вывод, что более трети "недобровольных ссыльных… сосланы в Сибирь сельскими обществами, а не правительством". [24]

          Подготовка партий каторжан к отправке на Сахалин как правило проходила в тюрьме,  но бывали и исключения. Иногда направляемых на Сахалин, из-за перенаселённости камер в тюремном замке, доставляли с поезда прямо на пароход. Так, известный член польской партии "Пролетариат" Г.В. Госткевич, отправленный на Сахалин вместе с товарищами по  процессу в мае 1887 г., в своих воспоминаниях отмечал: "Везли нас по незнакомой для нас местности – через Кременчуг до Одессы. Самый город видели мы издали, ибо нас повезли к пристани Добровольного флота. Спустя несколько часов по прибытию в Одессу нас погрузили на пароход "Кострома". Перед отходом последнего явился градоначальник Одессы, знаменитый адмирал Зелёный, про которого было распространено столько пикантных анекдотов. Он обратился к арестантам с такой речью:

     – Вас правительство посылает на Сахалин, где вы можете исправиться и быть ещё полезными людьми; вы должны в пути вести себя прилично, при малейшем ослушании велю вас ошпарить паром, как тараканов".[25]

     В воспоминаниях другого известного политкаторжанина М.Н. Тригони, отправленного на Сахалин в 1902 г. после отбытия 20-летнего заключения в одиночке Шлиссельбургской крепости, отмечена подобная же ситуация. Родственники М.Н. Тригони напрасно хлопотали об отправке его на Сахалин по суше через Сибирь, опасаясь, что он не выдержит утомительного морского путешествия. "Накануне отправки, – вспоминал Тригони, – зашёл для освидетельствования доктор, который нашёл, что я успешно вынесу морское путешествие. Все отправляемые на Сахалин, как политические, так и уголовные всегда подвергались медицинскому осмотру в присутствии комиссии относительно способности выдержать морское путешествие, которое длится от Одессы до Сахалина 55 дней. Бывали случаи, что уголовных, не могущих вынести морского плавания, отправляли через Сибирь. Но я не слышал пример, чтобы комиссия признала хотя одного политического не способным выдержать моря… Вследствие того, что Одесские тюрьмы были переполнены студентами, поезд подошёл прямо к пристани, где стоял пароход добровольного флота "Ярославль", куда сейчас же и перевели всех".[26]


Илл. 7.  Одесский порт в конце XIX века.
 
     Но такие эпизоды были всё же исключением из правил. Обычно путь звенящей кандалами серой обезличенной массы лежал по Канатной улице в порт, в гавань Добровольного флота.

      Бывали случаи и другого рода. Порой ожидание наказания и отправки на Сахалин в Одесской тюрьме затягивалось на годы. Это больше относилось к узникам политическим. Так Л.Я. Штернберг, член Исполнительного Комитета партии "Народная воля", прежде чем был отправлен на Сахалин, просидел в одиночке Одесского тюремного замка почти три года.

     Путь на Сахалин описан некоторыми политическими каторжанами, доставленными на  остров морем. Помимо упоминавшихся Г.В. Госткевича и М.Н. Тригони, интересные детали содержатся в записках Л.Я. Штернберга и А.И. Ермакова [27]. Замечательные воспоминания о своём путешествии вместе с каторжанами на пароходе Добровольного флота оставил "король фельетона" журналист и писатель Влас Дорошевич [28]. Великолепные детали этих плаваний содержатся в донесениях командиров пароходов Добровольного флота Председателю Комитета Добровольного флота. Они отложились в Российском государственном историческом архиве.

     Б.Пилсудского и его товарищей должны были отправить на Сахалин на очередном пароходе Добровольного флота в начале июня 1887 г.  Это был ветеран Добровольного флота – пароход «Нижний Новгород», который открыл так называемую Восточную линию из Одессы на Сахалин в 1879 г. Он был одним из первых пароходов Добровольного флота, основанного в 1878 г. на деньги, собранные по общественной подписке с патриотической целью помогать  военному флоту в случае войны. Названия кораблям давались по имени городов, на чьи деньги приобреталось судно.  «Нижний Новгород» построен был в Шотландии в г. Гринок в 1856 г. Имел длину 94,2 м., ширину – 12,2 м, водоизмещение – 5000 т., скорость  – немногим более 13 узлов[29]. Как и у всех судов, перевозивших каторжан на Сахалин, его трюмы были оборудованы под плавучую тюрьму.

      Выход парохода в море задержался на четыре дня, потому что затянулось формирование партии каторжан. Как сообщал в Главное тюремное управление  Одесский градоначальник контр-адмирал Зеленой: «…снаряжённая вторая партия ссыльно-каторжных из 525 посажена на пароход Нижний Новгород, который 9-го сего июня отправился из Одессы в путь на о. Сахалин. Ссыльно-каторжные при статейных списках, вместе с вещами и деньгами сданы в порядке указанном Главным Тюремным Управлением, судовому офицеру; дубликаты же статейных списков отосланы в Тюменский приказ о ссыльных.

     Партия сформирована была следующим образом: 5 июня из Харькова доставлено было 105, из коих принято 100 (5 забраковано). Того же числа из 42, оставшихся в Одесском Тюремном Замке, для поправления, принято 38 (4 забраковано).

    6 июня из Москвы доставлено 164, из коих сдано на пароход 163 (1 забракован). В этом числе пошли политические: Михаил Канчер, Пётр Горкун, Степан Волохов, Бронислав Пилсудский и Иван Ювачев. (Выделено  – В.Л.)

     7 июня из Харькова доставлено 101, из них сдано на пароход 97 ( 4 забраковано).

     Того же числа сдано на пароход 19 прибывших из Кишинёва, находившихся временно в Одесском Тюремном замке и 11 местных, осужденных Одесским Окружным судом…
8 июня из Москвы доставлено 172, из коих принято 97 (3 забраковано). Всего 525 человек» [30].

 
Илл.8. Модель парохода Добровольного флота «Нижний Новгород». Фото М.М. Прокофьева.

     Рейс «Нижнего Новгорода» на Сахалин в июне-августе 1887 г. хорошо описан в донесении его капитана Пташинского [31], дневнике заведовавшего партией ссыльнокаторжных на пароходе поручика Иванова [32], шканечном журнале [33]. Три письма, написанные Брониславом Пилсудским с парохода, прекрасно дополняют официальные документы [34].

      9 июня в 1 час дня на пароходе был отслужен напутственный молебен, Одесский градоначальник контр-адмирал Зеленой[35] обошёл в трюме все отделения для ссыльных, обратившись к ним с непременной речью и в 3 часа дня пароход начал выходить из гавани, беря курс на Сахалин. Начало плавания было успешным. Командир корабля капитан 2 ранга П.И. Пташинский [36] отмечал: «Окончив приёмку ссыльно-каторжных и грузов, приняв первых 525 человек, а грузов около 65000 пудов – 9 июня в 5 ч. пополудни, я с ввереным мне пароходом ушёл из Одессы. Плавание по Чёрному морю совершено при благоприятных обстоятельствах, тихий NO ветер без волнения дал возможность прибыть на рассвете 11 июня к Босфору… Так как меня ждала баржа с маслом для машины и провизией в Каваке, то для принятия оных, а тоже для исполнения формальностей прохода проливами, я стал на якоре  у Кавака. Послав шлюпку на берег с судовыми бумагами, я в это время начал принимать с баржи масло; вскоре пришёл наш агент Югович и привёз фирман для прохода – так, что окончив погрузку, в 81/4 ч. утра я уже пошёл дальше Босфором… Благоприятный ветер позволил поставить все паруса и пароход шёл до 101/2 узлов, так что 14 июня в 111/2 ч. вечера, приняв лоцмана у входа за брекватер в Порт-Саид – вошёл в гавань и ошвартовался за бочки… На следующее утро 15 июня я принял 240 тонн угля, пополнил запас провизии и в 1 час дня вошёл в Суэцкий канал»[37].


Илл. 9. Карта – схема плавания пароходов Добровольного флота из Одессы на Сахалин.
  
     Первые впечатления от жизни на пароходе у Бронислава очень благоприятные. Свежий  морской воздух, хорошее питание, человеческое отношение команды (экипаж состоял из 143 человек, в том числе священник, доктор и 3 фельдшера, плыли ещё 16 свободных пассажиров), знакомство с новыми товарищами по путешествию как-то отвлекали от тягостных мыслей. Всем перед выходом в море разрешили написать родным письма и политические писали многим неграмотным. Пока были в Одессе, в отделениях для ссыльных было довольно прохладно – +15 градусов и путешествие казалось не таким страшным. В первом письме  Пилсудский писал: «Я уже на пароходе. Чем ближе дорога, тем больше я боюсь. Обстановка, как говорят, для едущих на пароходе и притом лишённых всех прав каторжных превосходная, но меня она поразила. Представьте себе комнату, разделённую на две части двумя решётками, среди которых расхаживает часовой. Всякая половина длинной комнаты имеет в свою очередь 2 части: одну общую, где ходят; другая  разделена на три этажа, из которых только в верхнем можно кое как сидеть. Мы попали в средний этаж, что всё-таки лучше, чем в нижнем, где свет мало проходит из проделанных круглых окошек вверху боковой стены. Места всякий имеет столько, сколько занимает его мешок и тело. Несмотря на хорошую вентиляцию, едва ли будет достаточно для меня воздуху особенно во время жары. Одно хорошо, что курить в зале не позволяется, а то от дыму даже при открытых окнах вагона я положительно задыхался»[38]. Как и в каждом письме Бронислав остаётся верен себе, для него важнее материальной, бытовой стороны состояние моральное, духовная атмосфера. В нём здесь сразу же проявилась его врождённая потребность в заботе о ближнем, которая отодвигает на второй план собственную  душевную боль, растерянность и тревогу. «Трое моих товарищей ещё… дети и постоянно нуждаются в советах, нравственной помощи», – замечает он в том же письме. В течение всего рейса он будет оказывать им «нравственную помощь», простив многое в их показаниях на суде, способствовавших его суровому приговору, который оказался жёстче чем у них – непосредственных участников преступления. «Четвёртый – человек очень хороший и занят только Библией, Евангелием да Астрономией», – пишет он дальше об И.П. Ювачёве, у которого в Шлиссельбургской крепости произошёл коренной поворот в мировоззрении к религии. Бронислав сблизится с ним за время плавания, проводя много времени в дискуссиях и разговорах с Ювачевым, близость эта сохранится и потом на Сахалине. Склонный видеть во всём не только плохое, но и положительное, Бронислав и здесь сумел разглядеть что-то его обрадовавшее. «Я поставлен в условия,– отмечает он с удивлением, – о которых мечтал, потому что здесь царствует полнейшее равенство; свобода учения неограниченная, я… однако ж чувствую своё бессилие… Конечно пропагандировать могу только то, в чём сам глубоко убеждён, т.е. правила нравственности, одну христианскую любовь» [39]. (подчёркнуто – Б.П.)

     Плавание «Нижнего Новгорода» проходило успешно, погода благоприятствовала. Попутный ветер позволил поставить все паруса и пароход шёл с хорошей скоростью. День распределялся так: в 6 ч. 30 м.   молитва, для чего священник Тимошенко спускался в каждое из отделений, в 7 ч. – чай, в 10 ч.  30 м. – обед, в 5 ч.  – ужин и в 8 ч. 30. – вечерняя молитва. Каждое утро с 8 ч. до 10 ч. отделения каторжных обходил доктор, назначая при необходимости амбулаторное лечение или направляя больного в лазарет.

       14 июня пришли в Порт-Саид и взяли лоцмана для проводки судна через Суэцкий канал. Здесь каторжанам было снова позволено написать письма родным. Следует отметить, что письменные принадлежности, как и чай, сахар, лимонная кислота, табак, папиросы были приобретены на благотворительные деньги (250 руб.), которые прислал для несчастных обер-прокурор святейшего Синода К.П. Победоносцев.

     В письме отцу Бронислав живописует жизнь в тюремном трюме, свои занятия. Среди них было  и обучение грамоте «земляков» из Гродненской и Ковенской губерний, правда вместо букваря использовалась взятая им с собой «Ботаника». Другого «товарища» он взялся учить немецкому языку,  практикуясь в разговорном немецком с «едущим с нами латышем». С «латышем» вёл богословские споры Ювачев, а Бронислав выступал переводчиком. Была и помощь неграмотным спутникам в написании писем. Очень красочно этот процесс, который на всех рейсах Добровольного флота был примерно одинаков, описан у В.М. Дорошевича: «Письма писали все. Неграмотным, за мзду грамотные арестанты… Арестанты подают свои письма незапечатанными, чтобы прочитало пароходное начальство. За несколько дней до прихода в порт им раздают конверты и бумагу.

     – Готовьте письма. Марки будут наклеены начальством.

     И письма начинают сыпаться грудами… Не скажу как, но мне удалось устроить, что все письма арестантов попадали прежде всего в мои руки… Никакие официальные разрешения исследовать арестантский мир не дали бы такого материала… Только благодаря этому, я мог выяснить себе одно героическое и страшное явление русской жизни. Вопрос о жёнах "добровольно следующих".

     Когда я прочёл в письмах, написанных бойким писарским почерком с подписью за неграмотных грамотного бродяги, – в письмах из Адена: "Любезная супруга наша! Извещаем вас, что мы прибыли на Сахалин, слава Богу, благополучно. Клеймат здесь превосходный, и земля для всякого произрастания нельзя лучше. Один чернозём. Каждому арестанту, как только приедет к нему жена, начальство выдаёт для домообзаводства сейчас же бесплатно: лошадей двух, коров одну, овец четыре, свиней четыре, курей шесть, уток шесть и петуха. Избу совсем готовую, телегу, соху, борону и прочее, что следует для исправного хозяйства. А посему немедленно, по получении сего письма, распродавайте всё, что имеется, за что ни попадя и, не откладывая в долгий ящик, объявляйтесь начальству, заарестовывайтесь и идите сюда".

           Когда я "подслушал" из вентилятора   наставления опытных "обратников", бывших уже на Сахалине:

     – Главное, чтобы жена сейчас за тобой следовала. Как только жена приедет, сейчас тебя из тюрьмы выпустят. Для домообзаводства, прозывается. Не приедет – в тюрьме сгниёшь. Был и знаю.

     Понятны мне после этого стали плач и стоны и ужас умирающих с голода, с голода пускающихся на Сахалине в проституцию, с голода продающих своих малолетних дочерей, "добровольно последовавших"… Многое в каторжной жизни, страшное, дикое, чудовищное, что так бы и осталось непонятным, стало понятно после чтения этих писем…»[40].

     Все эти занятия проходили в условиях начавшейся духоты, грязи, головной боли, непрерывной качки и у всех было одно желание, писал Бронислав: «…как можно скорее окончить, только начатую дорогу, вырваться из этого чистилища, и попасть на кажущийся нам спасением Сахалин»[41].

       В Суэцком канале, разглядывая из иллюминатора проплывавшие берега, каторжане задавали бесконечные вопросы своим интеллигентным товарищам: «Где мы теперь находимся?», «Какой тут берег виден?», «Какой это город или деревня видны вдали?», «Далеко ли до Сахалина?». Проследовавший через 2 года по этому пути на Сахалин Л.Я. Штернберг оставил живописную зарисовку перехода через Суэцкий канал: «…Медленно двигался наш корабль по узкому каналу, загромождённому плавучими кранами, сигнальными мачтами, якорями, а по обеим сторонам, за прибрежными сооружениями и насыпями, в безграничную даль тянулись песчаные пустыни без малейшего следа культуры, точно такие же, какими они были в те стародавние дни, когда под предводительством великого вождя, сыны Израиля, преследуемые быстрыми колесницами фараона, шли добывать себе свободную родину. Изредка, то тут, то там, покажется маленькая группа кротких, тонконогих, одногорбых верблюдов, а рядом с ними, в пёстрых  лёгких платьях, смуглые арабы, за которыми бредут женщины и дети… Так бродили верно по этим местам некогда те купцы-измаильтяне, которым в припадке зависти, десять сыновей патриарха Якова продали в рабство своего брата Иосифа… А вот засинели вдали окутанные в таинственную голубую дымку горы…  Вот две вершины, возвышающиеся над своими соседями, как Саул среди братьев. Это Сион и Хорив. Вот они – священные вершины!»[42].

     Однако испытания пассажиров трюма ждали впереди. Недаром Бронислав писал: «Дни до сих пор проходили скоро, но что будет, когда стали болеть и когда наступила ужаснейшая жара – этого ужасно боимся». Невыносимая жара наступила в Красном море сразу после выхода из Суэцкого канала. Термометр доходил до 40°, в трюме наступил ад. Командир корабля приказал расковать каторжных и партиями выводить на палубу для окачивания водой. Если бы были оставлены кандалы, то процесс выведения на палубу из-за медленного движения закованных, растянулся бы на весь день. Ещё больше обрадовало ссыльных то, что перестали брить голову. Выбритая голова воспринималась как позор, конфуз, наполовину выбритая голова придавала даже правильному лицу отталкивающий вид. Выбритая правая половина головы – наказание за уголовное преступление, левая – бродяга.

     Окачивание водой и стирка белья, конечно, облегчали в какой-то мере положение, но в трюме жара усиливалась с каждым часом. Начались тепловые удары и обмороки. Без чувств выносили ежедневно на палубу до 60 человек. Благодаря стараниям врача Орбинского и фельдшеров из них умерло только два человека. Это были: Василий Обухов, 27 лет, из Вятской губернии, приговорённый за разбой к 6 годам каторги и Мола Алихан Дебиров 41 одного года из Терской области, приговорённый за разбой к 12 годам каторги[43]. Их вечером в тот же день похоронили в море. При этом возник конфликт у командира корабля со священником Тимошенко, который отказался совершать обряд отпевания после захода солнца.  Только под давлением Пташинского, который пригрозил, что он сам исполнит обряд, отпевание и похороны были выполнены со священником.

     Число больных амбулаторно в эти дни доходило до 100 человек, 21 каторжный были отправлены в лазарет. Среди них оказался и Бронислав. Положение усугубилось и тем, что в судовой машине произошла авария, вышел из строя балансир воздушного насоса, пароход остановился среди невыносимой жары Красного моря. Прекратилось движение воздуха от хода судна. На ремонт своими силами, в хозяйстве оказался запасной балансир, ушло почти два дня, они и были самыми тяжёлыми.

     В письме из Сингапура Бронислав писал отцу: «Красное море, конечно, нас, жителей севера прожарило хорошенько, но больше всего донимало нас, образовавшаяся в отделении духота, которую устранить не могла даже усиленная с того времени вентиляция. Пары от сушащихся промокших вещей, наши собственные испарения наполнили скоро всё наше отделение, и образовали невыносимую духоту и вонь… Все почти однако ж лежали на полу, валяясь в собственных извержениях, отказываясь от пищи и в порыве раздражения, желая скорейшей смерти.  Я ни разу ещё не рвал, хотя страдал тоже сильными головными болями. К счастию своему провёл я 12 дней в лазарете, где успел я сильно оправиться»[44].

     23 июня «Нижний Новгород» пришёл в Аден. Здесь произошла встреча с таким же пароходом Добровольного флота «Петербург», идущим в Одессу с чаем. Пароходы подошли к борту друг друга для переговоров. Механики «Петербурга» осмотрели машину «Нижнего Новгорода» и нашли, что ремонт  в спешке в Красном море был  сделан некачественно, вместе все неполадки были устранены. Стало легче и пассажирам, и каторжным в трюмах, температура воздуха понизилась,  дул прохладный бриз. До Цейлона дошли без приключений. Хотя пароход шёл в зоне муссонов, но «штормовали благополучно».  3 июля пароход вышел из Коломбо на Сингапур. Вскоре «Нижний Новгород» догнал французский транспорт «Comorin», везущий войска в Сайгон из Алжира. Он подошёл почти вплотную, и французские музыканты с большим воодушевлением исполнили русский гимн при криках «vive la Russie». Пока транспорт не обошёл «Нижний Новгород» музыканты всё время играли марши. На пароходе салютовали французам флагом и громким троекратным «ура». Это было время русско-французского сближения. В Сингапуре  корабли снова встретились и офицеры обменялись взаимными визитами.

      Каторжные, по записям командира корабля и  заведующего партией, вели себя «хорошо». Но всё же не обошлось без наказаний. Перед Сингапуром командир «Нижнего Новгорода» Пташинский приказал заковать в кандалы трёх ссыльных-горцев из левого кормового отделения, которые избили старосту отделения, уличив его в нечестности при раздаче сахара. Больше никаких происшествий в трюме до Сахалина не было.

     Мысли о предстоящей жизни на Сахалине одолевали Бронислава. «А здесь, ведь, ещё не каторга, – писал он из Сингапура. – Постоянно борюсь с собой и передумываю, но решить мне, по обыкновению очень трудно и до сих пор не выбрал одной системы поведения… С другой стороны боюсь, что, закаляя свой слабый организм, могу изнасиловать его ещё больше и не выдержу. А смерти, хотя может быть это и смешно, но сознаюсь, – боюсь ужасно. Опять припоминаю, что я ещё ничего не сделал хорошего в жизни… Начинаю усиленно заботиться о своём здоровье… Ученик мой один выучился уже кое как читать. За то и отдаёт он мне не меньшее; ухаживает, словно за своим барином и никак не могу заставить его изменить наши отношения. Вообще сердца даже от каторжных, этих людей, идущих на Сахалин за испорченность, низкие, а иногда и вполне зверские поступки, встречаю я много. Из целого отделения не нашёл я ещё ни одного, у которого не было бы совести, хотя и далеко бывает она запрятана… Заглянув поглубже в душу всякого почти, можно заметить, как слабо у них сознание и это заставляет меня прощать им всё. Я виновнее быть может их, потому что я интеллигентнее их и сознания, которое должно удерживать человека от всего плохого, у меня несравненно больше»[45].

     И.П. Ювачёв, сумев понять душевные муки Бронислава, разглядев его богатый внутренний мир, посвятил ему, здесь же на пароходе четверостишие:

«Брониславу
О, если волны бы заснули!
Покой и мир бы прилетел!
 То звёзды б из воды взглянули.
Я б в море небо усмотрел!

                                                Южно-китайское море, 14 июля 1887 г[46].     


Илл. 10. Порт Нагасаки вторая половина XIX в.

     После Гонконга море снова показало свой нрав. В Формозском проливе «Нижний Новгород» попал в жесточайший шторм, который доходил до 11 балов. Качка была настолько сильная, что пароход черпал воду бортами, т. е. скаты борта уходили под воду. С особой силой шторм свирепствовал 20 – 22 июля. Пароход с трудом выгребал, но всё же шёл к Японии со скоростью 9 узлов. Утром 22 июля показались портовые сооружения Нагасаки. Сильная качка продолжалась. Не выдержав нагрузки, вышло  из строя рулевое управление. Пришлось воспользоваться боевым штурвалом (пароход в военное время становился крейсером), что было очень неудобно, так как боевой штурвал был закрыт от обзора помещениями первого класса. Но, преодолев все сложности, «Нижний Новгород» в 10 час. 30 мин. утра 22 июля стал на рейде Нагасаки. Это был первый порт Дальнего Востока, в который прибыл пассажиром-узником Б. Пилсудский. Пройдёт ровно 19 долгих лет, вместивших очень многое, прежде чем из этого же порта, он, уже свободный, отправится к новой жизни.

     Двое суток ушло в Нагасаки на ремонт рулевого управления. Повреждения были столь серьёзными, что некоторые детали пришлось заказать на местном заводе. И только 25 июля, исправив повреждения и приняв уголь, пароход взял курс на Владивосток.

     Переход был спокойный при лёгком попутном ветре. Правда зыбь после шторма ещё не успокоилась, и качка была весьма ощутима. Во Владивосток пришли в густом тумане утром 28 июля. День ушёл на выгрузку и приёмку грузов для Сахалина. Для поста Александровского нужно было взять паровой катер, который был доставлен во Владивосток пароходом «Петербург» и уже долгое время стоял бесхозным. Долго думали, как его взять: то ли на палубу, то ли на буксир. Капитан Пташинский выбрал буксировку – зная, что на Сахалине не найдётся крана с необходимой стрелой для выгрузки. Расчёт был верный, при спокойном море катер на буксире вёл себя нормально, но вследствие малого хода  «Нижний Новгород» пришёл на рейд поста Александровского с суточным опозданием – «3 августа в 4 часа пополудни».


Илл. 11. Порт Владивосток. 90-е годы XIX в. На заднем плане стоит пароход «Нижний Новгород».

     Рейс «Нижнего Новгорода» продолжался 55 дней и, несмотря на жару, временами изнурявшую каторжан и с трудом переносимые штормы,  в целом закончился благополучно. Однако не всегда всё обстояло так хорошо. Предшествующий рейс из Одессы на Сахалин парохода «Кострома» закончился крушением. Пароход не дошёл до поста Александровского, наскочив на камни у мыса Крильон.  Очень живые воспоминания об этом рейсе оставил один из очевидцев политический ссыльный   Г.В. Госткевич [47]. «Помню из Корсакова мы вышли сейчас же после обеда, – вспоминал он, – погода стояла тихая, море было спокойно. Под вечер, когда священник спустился в нижний коридор, чтобы отслужить вечернюю молитву, и затянул «Спаси, господи, люди твоя», а певчие подхватили мотив, послышался треск и дрожание судна. Священник на полуслове бросил молитву, подобрал рясу и понёсся вверх по лестнице на палубу; певчие, не окончив аккорда замолчали. Толпа, окружавшая певчих, была ошеломлена и в первое мгновение не могла понять, что случилось.

     Судно наше, заскрежетав, остановилось, как-будто его кто-то схватил железными цепями. Машина работала вовсю, но судно не сходило с места и лишь дрожало, как в лихорадке.

    Было ясно, что случилось что-то недоброе для пассажиров, в особенности – для заключённых в трюме.

     Темнело. В иллюминатор было видно спокойное море, но сверху надвигался густой туман. Спустили катер и шлюпки. Слышны были крики и плач женщин… Судно покачивало из стороны в сторону. Нижние каюты наполнялись водою. Бочки с солониной плавали в трюме и при крене парохода ударялись о стенки судна, издавая оглушительный звук. Мешки с зерном набухали, и когда в трюм набралось достаточно воды, они всплыли наверх, выбили заколоченные люки и поплыли вместе с водой в наш верхний трюм… Вода настолько прибыла, что нары до половины уже были залиты водой. Очевидно стало свежеть; качка усиливалась, и при одном из толчков раздался такой сильный удар, что потухли фонари, а стоявшие в коридоре часовые убежали наверх. Тогда в трюме поднялся такой душу раздирающий вопль, что нужно было большое напряжение воли, чтобы не покончить с собой. Эту картину дополняла симфония из  сирены, стонущей, плачущей, жалующееся, и колокола, издававшие погребальный звук. Пускаемые ракеты на миг разрезали темноту, но помощи не было видно… Счастье было в том, что наше судно полным ходом налетело на подводный камень и сидело на нём, как на острие шпиля. Судно находилось всего в двух – трёх верстах от берега»[48].

     Только с восходом солнца свезли каторжных на берег. Их было немногим более 200 человек, большую часть накануне выгрузили в посту Корсаковском. На берегу капитан Качалов приказал выпороть «линьками» политических Гладыша и Кмецика, за то, что они, собирая ракушки, отошли от общей массы каторжных. Сахалинская каторга началась сразу же на берегу у мыса Крильон. На следующий день проходивший мимо  пароход «Владивосток» забрал большую часть каторжан и команды «Костромы».

     Направляясь уже в Одессу «Нижний Новгород» подошёл к месту крушения «Костромы».  «Кострома» лежала носом к берегу и постепенно разрушалась. На верхней палубе осталась одна труба и одна грот-мачта, остальные три уже были снесены и плавали рядом с бортом парохода. Полное затопление было лишь делом времени, зимние штормы должны были завершить его. На берегу жила небольшая группа каторжных с надсмотрщиками. Они снимали уцелевшее оборудование и охраняли пароход от полного расхищения. Уже в октябре 1887 г. начальник Корсаковского округа доносил, что «пароход «Кострома» разрушен волнением и скрылся под водой». Оставшееся от парохода имущество было передано ему «по усмотрению»[49].    

      Но вернёмся к 3 августа 1887 г. на пароходе «Нижний Новгород». Прибыв в пост Александровский, обитатели нижнего трюма становились сахалинскими каторжниками. И первым, с кем они встретились, был невзрачный, сутуловатый, невысокий чиновник в форменном мундире – один из самых одиозных смотрителей сахалинских тюрем Ф.Н. Ливин, страшный и беспощадный. Он  прибыл на пароход, чтобы лично руководить погрузкой каторжных на баржи.

     Сахалин представлялся большинству прибывших каторжных каким-то угрюмым, пустынным местом ссылки, где нет условий для человека. Таким его сделала мрачная слава, которая сразу же, как шлейф потянулась за сахалинской каторгой. Общее впечатление хорошо выразил В.М. Дорошевич, который через десять лет прибыл на Сахалин свободным журналистом: «Остров отчаяния. Остров бесправия. Мёртвый остров! – как называют его служащие на Сахалине.

     Остров-тюрьма.

     Если вы взглянете на карту Азии, то увидите в правом уголке вытянувшееся вдоль берега действительно что-то похожее на чудовище, раскрывшее пасть и словно готовое проглотить лежащий напротив Мацмай [50].

     И крутые падения угольных пластов, и зикзагообразные, ломанные линии обнажённых слоёв угольного сланца – всё говорит, что здесь происходила когда-то великая революция.

      Извивалась спина «чудовища». Гигантскими волнами колебалась земля. Волны шли с северо-востока на юго-запад.

     Недаром сахалинские горы похожи действительно на огромные застывшие волны, а долины – или «пади», как их здесь называют по-сибирски, – напоминают собою пропасти, что разверзаются между волнами во время урагана.

     Ураган кончен. Чудовище стихло и лишь по временам слегка вздрагивает, – то там, то здесь.

     Это остров-нелюдим»[51].  

     К радости каторжных уже через иллюминаторы они увидели совсем другую картину. Под ярким солнцем изумрудом отдавали густо поросшие лесом сопки.  Ярко светило солнце, было тепло, море  синим и приветливым. Август и сентябрь – лучшее время на Сахалине и узникам, прибывшим на «Нижнем Новгороде», повезло хотя бы в этом.

      Заведующий партией каторжных поручик Иванов передал 523 статейных списка на живых и 2 на умерших в пути, документы на казённые арестантские вещи и выгрузка началась. Вместе с вещами люди были посажены на две баржи, которые уже стояли у борта «Нижнего Новгорода», и через полчаса плавания причалили к длинной деревяной пристани. Пока шла выгрузка, сотни арестантов длинною лентою растянулись по пристани, присев на свои мешки. Пилсудский и Ювачёв сели вместе и невольно залюбовались открывшимся ландшафтом. После многих месяцев в тюрьме всё воспринималось особенно остро. Недалеко от пристани из воды выступали очень красивые три высокие скалы «Три брата». По обе стороны  виднелись мысы, грандиозные к югу и отлогие к северу, которые мягко терялись за дымкой горизонта. Сзади на холмах раскинулся пост Александровский, окружённый кольцом высоких гор. Извилистая река огибала селение и, впадая в Татарский пролив, недалеко от пристани образовывала песчаную косу. Под ослепительным солнцем всё переливалось бесчисленными красками, поневоле давая зыбкую надежду на будущее.



Илл. 12. Пристань поста Александровского.
  
     Выгрузка продолжалась долго. По пристани медленно расхаживал смотритель тюрьмы Ливин [52], зорко посматривая на арестантов. Намётанным глазом он выделил Ювачёва и Пилсудского, подошёл к ним и спросил фамилии. После рассказов о страшном смотрителе, оба сильно призадумались. Только к вечеру, построившись в ряды, каторжные двинулись в путь в Александровскую тюрьму, располагавшуюся километрах в двух-трёх от пристани.

     Вместе со всеми статейными списками были переданы списки и на «государственных преступников». Они сохранились и, конечно, представляет большой интерес статейный список Бронислава Пилсудского:

    
«Бронислав
Иосифов
Пилсудский
20 лет
в 1887 году
Из дворян Виленской губернии, бывший студент С-Петербургского Университета, 1 курса.
Высочайше утверждённым 30 апреля 1887 года приговором особого Присутствия Правительствующего Сената 15/19 того же  апреля состоявшимся по делу о злоумышлении на жизнь священной особы Государя Императора: Пилсудский в числе других преступников осуждены в катор
жные работы на пятнадцать лет.
По распоряжению Гна Министра Внутренних Дел, изложенному в отзыве Главного Тюремного Управления от 19 мая 1887 г. за № 7054 Пилсудский отправляется в ведение Московского Губернатора для высылки в первых числах июня сего года, вместе с другими преступниками в гор. Одессу, с целью дальнейшего направления на остров Сахалин на пароходе Добровольного Флота.

Вероисповедание – католическое.
Семейное положение – холост.
Рост
2 арш. 62/8 верш.
Волосы: на голове
бровях–русые.
Усах, бакенбардах
, бороде – русые, несколько
впадающие в рыжеватый цвет.
Глаза сероголубые.
Нос, рот обыкно-
венные.
Зубы не все.
Подбородок круглый.
Лицо чистое

 Особые приметы:
  1. Лицо худощавое, с несколькими незначительными родимыми пятнами.
  2. Брови над носом почти срастаются.
  3. Зубы: в верхней челюсти с правой стороны нет двух коренных зубов, а в нижней челюсти с левой стороны нет 3 коренного, а с правой – второго.
  4. Грудь очень слабо развита с выдающимися рёбрами и ключицами.
  5. На груди с правой стороны ниже ключицы находится маленькое родимое пятно, величиною в одну линию, а на самой груди  находится много жёлтых грибовидных пятен. В медицине (Peteriosis Verticolo)/
  6. На животе тоже находится много грибовидных пятен, а с левой стороны живота находится маленькое родимое пятно величиною в 11/2 линии.
  7. Мускулатура рук и ног очень слабо развита, но всё нормальной величины и не представляет никаких особенностей» [53].

     Долгий день прибытия на Сахалин закончился построением во дворе Александровской тюрьмы. К выстроившимися длинными рядами арестантам с речью обратился смотритель тюрьмы Ливин. Он сказал, что после морского перехода им положены три дня отдыха и он не рекомендует в течение этих дней сообщаться со  старокаторжными и не слушать их «ложных» слухов. Приём начнётся завтра, а пока все могут отдыхать. Целый день так и прошёл без еды, не было её и в тюрьме.

      Пилсудский вместе с другими политическими заняли свободные места на нарах в чистой убранной еловыми ветками казарме. В углу казармы была большая икона около которой теплилась лампадка. На первый взгляд всё производило благоприятное впечатление, но только со временем стало ясно, каково в такой казарме, переполненной людьми, пришедшими в мокрой одежде с работ из лесу.

     Следующий день дал многое для понимания порядков на сахалинской каторге. На раскомандировку на работы старокаторжные поднялись в три часа ночи. Вновь прибывших не будили, но вскоре они были растревожены криками несчастных, которых наказывали розгами на плацу. Так начинался каждый день. «Невыносимое чувство охватило меня, – писал позже в своих воспоминаниях И.П. Ювачев,– мне хотелось бежать. Но куда убежишь? Я заметался, как в кошмаре: как будто что-то тяжёлое давит меня, я стараюсь освободиться и не могу… Тут только представился воочию весь ужас каторги.

     – Боже мой, куда мы попали! – молился я»[54].

     Однако кошмар продолжался. Через некоторое время начался приём вновь прибывших. Сверялось их имущество и делалась отметка в статейном списке. «Смотритель спешно расхаживал по нашим рядам. Он был неузнаваем. Лицо его нервно передёргивалось. Серые глаза неумолимо смотрели, перебегая по лицам каторжных. Несмотря на сотни народа, тишина стояла невозмутимая… Он как хищный зверь, искал на кого броситься…»[55]. И жертвы нашлись. Более десяти человек были отправлены в кандальную, чтобы завтра здесь же на плацу получить наказание розгами. Становилась понятным выражение «лишённый всех прав».

       Наконец, после многочасового приёма каторжных, их повели в столовую. И здесь Ливин получил то, что давно заслужил. На него с ножом бросился каторжный и ранил его. Однако нанести второй удар не успел, Ливин сумел выхватить револьвер и смертельно ранил нападавшего. Но и сам стоять на ногах не мог.  Спешно прибыли фельдшер и врач, сделавшие перевязку. Вскоре прибыл и начальник острова генерал-майор А.И. Гинце [56]. Новички впервые увидели самого главного сахалинского начальника. Выйдя к выстроившимся в одну линию во дворе новичкам, он окинул всех грозным взглядом и прокричал: «За такие поступки вешать! Повешу! Повешу!», –… и ушёл [57].

     Вместо раненого Ливина временно смотрителем тюрьмы назначили «добродушного старика» Фельдмана [58], одного из старожилов сахалинской каторги, где вместе с отцом служили и два его сына. Он отвёл для политических небольшую отдельную комнату в казарме, предназначенную для надзирателей, и позволил им до определения дальнейшего, свободно выходить в город, в лес, на речку без никакого присмотра. Всё это после тюремных камер и пароходного трюма было необычно, хотя бы мгновение ощущения свободы опьяняло и делало почти счастливым.

     Три дня, отведённых для отдыха каторжных после морского перехода на Сахалин, растянулись на шесть дней. За это время «первомартовцы» и И.П. Ювачёв хорошо познакомились с политическими ссыльными, которые прибыли на Сахалин раньше. Решение о том, что Сахалин станет местом каторги и ссылки для политических, было принято в 1886 г. Эту идею усиленно отстаивал начальник Главного тюремного управления М.Н. Галкин-Враской [59] после своей поездки на Сахалин в 1881 г [60]. 1886 г. считается годом официального учреждения на острове Всероссийской политической каторги и тогда же начали свозить сюда первых политических заключённых. Ими стали члены польской партии «Пролетариат», которую царской охранке удалось разгромить осенью 1885 г. Прошёл очень громкий «Процесс 29-ти» и пятнадцать человек «пролетариатцев» осенью 1886 г.и весной 1887 г. были доставлены на Сахалин. Они и начали историю политической каторги на Сахалине.

Илл. 13. Политический ссыльный П.К. Домбровский (1860 – 1891).

     Ко времени прибытия Б. Пилсудского с товарищами многие поляки-«пролетариатцы» уже освоились на Сахалине, обустроились и жили со своими семьями на частных квартирах. Они очень сердечно встретили новых товарищей. И.П. Ювачёв вспоминал: «Они спешили оказать нам помощь и внимание, кто чем мог: один нёс полотняную рубашку, другой – носовой платок, третий молока или хлеба и т.п. Особенно памятен мне низенький коренастый поляк с угловатыми манерами, П. Д[омбровск]ий [61]. Его некрасивый, широкий лоб, нескладно торчащие усы и рыжесерые глаза не мешали ему быть для меня самым симпатичным человеком из всей группы ссыльных. С раннего утра он первым появлялся к нам в комнату, таща в обеих руках всевозможные продукты, и поздно вечером последним уходил от нас. Доброте его, казалось, не было предела. Он как будто искал случая пожертвовать собою для товарища. Да это и случилось впоследствии» [62].

Илл. 14. Политический ссыльный Э. Плоский (1860 – 1939).

     Бронислав был сердечно принят супругами Плоскими [63]. Эдмунд Плоский был, пожалуй, самым видным среди ссыльных поляков. Член Центрального Комитета партии «Пролетариат», сподвижник основателя партии Л. Варынского, он окончил тот же юридический факультет Петербургского университета, где учился Пилсудский. Был кандидатом прав. Его жена Софья-Мария, сестра известного польского революционера Болеслава Онуфровича, была доставлена как административно-ссыльная. В этой семье, хотя бы на короткое время ощутил Бронислав семейное тепло и заботу. Взаимное расположение сохранилось у них на всю последующую жизнь, не только на Сахалине, но и затем в Японии и Европе. Э. Плоский оставил яркие воспоминания о сахалинской жизни, где он описывает и свои первые встречи с Б. Пилсудским: «Пошли мы вдвоём с Пилсудским ко мне. Он был очень угнетён. И это понятно в его положении. Но во взгляде было нечто большее – отчаяние. Мы с женой старались всячески успокоить его. Но это производило на него обратную реакцию, вызвало нервный срыв, он заплакал как ребёнок. Бронислав не мог с собой совладать. Его терпение сорвалось и переходило ту меру поведения, которая присуща революционерам, знающим, сознающим, что их ожидает. Когда я об этом сказал, он ответил: «Но я ведь никогда не был социалистом, тем более революционером. Ваша жизнь на острове может дать вам какое-то оправдание, ведь вы знаете, за что страдаете. Я этого не знаю». И здесь началась его исповедь – повесть о его судьбе»[64].

     7 августа 1887 г. на Сахалине наблюдали необычное явление – солнечное затмение, а на следующий день Б. Пилсудского с товарищами и И.П. Ювачёва позвали к начальнику острова.

     А.И. Гинце вместе с документами на новую партию каторжных, прибывших на «Нижнем Новгороде», получил отношение Главного тюремного управления № 7755 от 31 мая 1887 г., в котором были даны указания относительно прибывших на пароходе «государственных преступников». Документ был подписан помощником начальника Главного тюремного управления В.Н. Коковцевым, которого Б. Пилсудский считал благожелательно к нему настроенным, сыгравшим положительную роль в его судьбе после приговора суда. В отношении, в частности, отмечалось:

«Господину Начальнику острова Сахалина.

     На пароходе Добровольного флота «Нижний Новгород», выходящем из Одесского порта 8 июня 1887 г. (вышел 9 июня 1887 г. – В.Л.) с партией ссыльнокаторжных в 525 человек, высылаются на вверенный Вам остров, в числе прочих преступников, осуждённых к каторжным работам государственные преступники: Михаил Канчер, Пётр Горкун, Степан Волохов, Бронислав Пилсудский, и Иван Ювачев.

     Сообщая об этом, Главное Тюремное Управление имеет честь уведомить Ваше Превосходительство, что, как видно из письма Г. Товарища Министра Внутренних Дел на имя Приамурского Генерал Губернатора, при назначении этих ссыльных на остров Сахалин принято было во внимание, в виду чистосердечного раскаяния их, поставить их вне того растлевающего влияния, которое могли бы оказать на них другие государственные преступники. Все эти 5 арестантов представляются людьми крайне молодого возраста и, при условии подчинения их целесообразной карательной обстановке, могут подавать надежду на обращение к полезным занятиям в пределах избранного для них острова Сахалина.


 

Илл. 15. В.Н. Коковцев (1853 – 1943)

     Вследствие сего и принимая во внимание, что соединение в одну общую группу людей, осуждённых за преступления государственные, не может быть признано желательным, так как из подобного совмещения всегда порождаются проявления самолюбия, выражающиеся всего чаще именно в упорствовании в ложных убеждениях, Главное Тюремное Управление полагало бы, со своей стороны, наиболее целесообразным распределить этих ссыльно-каторжных по селениям Тымовского округа и подчинить их на первое время общим законам и правилам в отношении содержания каторжных и употребления на работы. Впоследствии же, если они своим  поведением докажут, что они действительно раскаялись в своих преступлениях и оставили свои ложные убеждения, они могут быть приурочены к таким занятиям, которые соответствовали бы их физическим силам, уровню способностей и образования каждого. В частности по отношению к ссыльно-каторжному Ивану Ювачеву Управление считает не лишним помнить, что он, в случае доказанного одобрительного его поведения, как бывший штурманский офицер, мог бы оказать на Сахалине весьма существенную пользу исполнением различных работ по геодезическим измерениям, нивелировке местностей и составлению расчётов по землемерной части.

     В заключение Управление не может не выразить уверенности в том, что Ваше Превосходительство изыщите необходимые средства к подчинению этих лиц условиям правильной дисциплины, согласно вышеупомянутому, и не откажетесь внушить им стремление к оставлению ими их преступных убеждений, поставив на вид, что в случае одобрительного их поведения они могут рассчитывать на получение тех занятий,  о которых упомянуто выше [65]…»

     Как видно из этого отношения была продумана целая программа отбытия наказания «первомартовцев» и И.П. Ювачева. Им предоставлялся шанс при «одобрительном поведении» облегчить свою участь. Но необходимо было их отделить от политических уже отбывавших наказание в Александровском округе, которые отнюдь не отличались таким «одобрительным поведением», за что многие были направлены на самые тяжёлые работы в постах Дуэ и  Александровском.

     Всё это и изложил на аудиенции начальник острова генерал-майор А.И. Гинце, объявив им о назначении местом жительства Тымовский округ и выразив надежду, что не услышит о них ничего предосудительного.

     Днём отправки партии в Тымовский округ было назначено 9 августа.  


* Латышев Владислав Михайлович – заведующий Институтом наследия Бронислава Пилсудского.
**  Отрывок из готовящейся к печати книги «Сахалинская жизнь Бронислава Пилсудского. Пролегомены к биографии».

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Архив Библиотеки Литовской Академии Наук в Вильнюсе. Pilsudskis seimos rankrasciai, III. Bronislovas Pilsudskis. Фонд 161–49. Л. 8 об.

[2] Там же. Л. 9–9 об.

[3] Полевой Б.П. Забытые прошения Пилсудского Иосифа Петровича о помиловании сына Бронислава в 1887, 1892 и 1896 годах // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. Южно-Сахалинск, 1999. № 3. С. 160.

[4] Там же. С. 161.

[5] Пилсудский Бронислав. Моя «сurriculum vitae». С. 28.

[6] Грессер Пётр Аполлонович (1832 – 1892) – генерал-адъютант, петербургский градоначальник (1882 – 1892). Умер от заражения крови после впрыскивания «чудо-элексира» – витамина, изобретённого неким Гачковским для омоложения.

[7] Коковцов Владимир Николаеывич (1853 – 1943) – русский государственный деятель, граф. Принадлежал к старинному дворянскому роду, помещик Новгородской губернии. Служил в министерстве юстиции, в главном тюремном управлении МВД (1879–1890). В 1896–1902 гг. товарищ министра финансов С.Ю. Витте После убийства П.А. Столыпина председатель Совета Министров и одновременно министр финансов (1911–1914). Во время первой мировой войны крупный банковский делец.

[8] Семёнов Пётр Петрович (1827 – 1914), с 1906 г. Семёнов-Тяншанский. Русский географ, статистик, общественный деятель. Вице-председатель Императорского Русского географического общества в 1873 – 1914 гг. С деятельностью Семёнова Тян-Шанского связан целый этап организации крупных экспедиций Русского географического общества.

[9] Гродеков Николай Иванович (1843 – 1913) – помощник генерал-губернатора Приамурского края, в 1898 – 1902 гг. – генерал-губернатор Приамурского края, затем член Государственного совета. До назначения на Дальний Восток в 1883 – 1893 гг. военный губернатор Сыр-Дарьинской области.  Первый председатель совета Приамурского отдела Русского географического общества в 1894 – 1898 гг., затем до 1902 г. его покровитель. Имел научные труды по военному делу и этнографии. Много сделал для открытия библиотеки при отделе Географического общества и музея в Хабаровске. В 1995 г. Хабаровскому краевому краеведческому музею присвоено имя Н.И. Гродекова.

[10] Пилсудский Бронислав. Моя «сurriculum vitae». С. 28–29.

[11] Архив Библиотеки Литовской Академии Наук в Вильнюсе. Pilsudskis seimos rankrasciai, III. Bronislovas Pilsudskis. Фонд 161–49. Л. 10 об. – 11 об.

[12] Горкун Пётр Степанович (1866 – 1905) – участник покушения на Александра III 1 марта 1887 г. Из дворян Полтавской губернии, студент Петербургского университета. На следствии дал подробные сведения, за что получил смягчение приговора – 10 лет каторги на Сахалине. Был  поселен в с. Рыковском, работал писарем, давал уроки, занимался сельским хозяйством. Покинул Сахалин в 1903 г., поселился в Никольск-Уссурийском, где и умер в 1905 г.

[13] Канчер Михаил Никитич (1865 – 1891) – участник покушения на Александра III 1 марта 1897 г., студент Петербургского университета. На следствии дал подробные показания, за что получил смягчение приговора – 10 лет каторги на Сахалине. Покончил жизнь самоубийством на Сахалине  в 1891 г.

[14] Волохов Степан Александрович (1866 – ?) – участник покушения на Александра  1 III  1 марта 1887 г. Родился в г. Лохвице Полтавской губернии в семье мещан. Учился в гимназии г. Лубны. В начале 1887 г. приехал в Петербург для продолжения образования. Тогда же был привлечён П.Я. Шевыревым к готовившемуся покушению на царя. Арестован 1 марта 1887 г. во время наблюдения за царским выездом на Невском проспекте. Смертная казнь была заменена Волохову 10 годами каторжных работ на Сахалине. В августе 1887 г. вместе с Б. Пилсудским, П. Горкуном, М. Канчером, доставлен на Сахалин и поселён в с. Рыковском. В 1895 г. вышел на поселение, занимался сельским хозяйством, заведовал мельницей и лесопилкой. В 1902 г. уехал в г. Хабаровск, где работал в конторе частного банка.

[15] Ювачев (псевдоним И.П. Миролюбов) Иван Павлович (1860 – 1940) – революционер-народник, мичман. В 1878 г. окончил Морское училище в Петербурге. Служил на Чёрном море. В 1881 г. организовал в Николаеве народовольческий кружок морских офицеров. По «процессу 14-ти» приговорён к смертной казни, заменённой 15 годами каторги. До 1886 г. отбывал наказание в Шлиссельбургской крепости. Летом 1887 г. отправлен на Сахалин на пароходе «Нижний Новгород» вместе с Б. Пилсудским, С. Волоховым, П. Коркуном, и М. Канчером и поселён в с. Рыковском. Одно время жил на одной квартире с Б.Пилсудским. Работал плотником, заведующим метеостанцией. По заданию сахалинской администрации составил морскую карту западного берега Сахалина, лоцию Татарского пролива. Осенью 1895 г. после освобождения уехал во Владивосток. В 1897 г. получил право вернуться в Европейскую Россию. Сотрудничал в «Историческом вестнике». Совершил путешествие на Ближний Восток, участвовал в географических экспедициях. Автор книг «Восемь лет на Сахалине», СПб., 1901; «Между миром и монастырём» СПб., 1903; «Шлиссельбургская крепость». М., 1907.

[16] Архив Библиотеки Литовской Академии Наук в Вильнюсе. Pilsudskis seimos rankrasciai, III. Bronislovas Pilsudskis. Фонд 161–49. Л. 12 об.

[17] Там же. Л. 13.

[18] Там же. Л. 13–13 об.

[19] Прошлое и настоящее Одессы. Составлено С.Ч. и просмотрено профессорами Новороссийского университета А.И Кирпичниковым и А.И. Маркевичем. Одесса, 1894. С. 11.

[20] Поггенголь М. Очерк возникновения и деятельности Добровольного флота за время XXV-ти летнего его существования. СПб., 1903. С. 51.

[21] Августинович Ф. На  «Нижнем Новгороде» от Одессы до Сахалина (Путевые заметки) // Жизнь русских и инородцев на острове Сахалине. Южно-Сахалинск, 2007. С.181–242.

[22] ГАОО. Ф. 361. Оп. 1. Д. 1085. Л. 26.

[23]  Поггенголь М. Очерк возникновения и деятельности Добровольного флота за время XXV-ти летнего его существования. С. 237.

[24] Кеннан Джордж . Сибирь и ссылка. Путевые записки (1885 – 1886 гг.). Т. 1. СПб., 1999.  С. 130.

[25] Госткевич Г.В. "Записки пролетариатца" // Каторга и ссылка. 1927. № 6(27).  С 139.

[26] Тригони М. После Шлиссельбурга // Былое. 1906. № 9.  С. 46, 47, 48.

[27] Штернберг Л.Я. Сахалинские евреи (Из воспоминаний политического ссыльного) // Еврейский мир. Июнь 1909; Ермаков А.И. Два года на Сахалинской каторге //Каторга и ссылка. 1926. № 6 (27).

[28] Дорошевич В.М. Как я попал на Сахалин. М., 1905.

[29] Узел  – внесистемная единица скорости в морской навигации, соответствует 1 стандартной миле в час или 1,852 км/ч.

[30] ГАРФ. Ф. 122. Оп. 5, Д. 1268.  Л.159, 159 об.

[31] РГИА. Ф.90. Оп.1. Д. 90. Л. 119 – 131 об.

[32] ГАРФ. Ф.122. Оп. 5. Д. 1234. Л.126 – 141 об.

[33] РГИА. Ф. 98. Оп. 1. Д. 2868. Л. 82 – 147.

[34] Архив Библиотеки Литовской Академии Наук в Вильнюсе. Pilsudskis seimos rankrasciai, III. Bronislovas Pilsudskis. Фонд 161–49. Л. 14 об – 22.

[35] Зеленой Павел Алексеевич (1833 – 1909) –  градоначальник г. Одессы, контр-адмирал, необыкновенно колоритная личность. Мичманом совершил плавание на Дальний Восток на фрегате «Паллада», описанное И.А. Гончаровым. Был старшим офицером фрегата  «Аскольд», затем до 1865 г. – командиром клипера «Алмаз». Последовательно командовал корветом «Витязь», фрегатом «Светлана», служил в структуре Российского общества пароходства и торговли. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1882 г. произведен в контр-адмиралы, а в 1891 г. – в генерал-лейтенанты по Адмиралтейству. В 1882 – 1885 гг. был Таганрогским градоначальником, а оттуда переведен на аналогичную должность в Одессу, где оставил о себе яркий след. Несмотря на то, что он был виртуозный ругатель площадными словами и  по воспоминаниям одесситов, отправлял в «кутузку» без особого разбора и правых и виноватых, его уход был встречен с сожалением. Объяснялось это  его безупречной порядочностью, преследованием взяточников, умением разрешать самые запутанные дела, не доводя их до суда. Награждён многими отеческими и зарубежными орденами, среди которых экзотические:   абиссинский Печати Соломона,  сербские – святого Саввы и Такова, бухарский Восточной Звезды (с бриллиантами),  персидский Льва и Солнца, португальский Христа (Командорский крест), греческий Спасителя (Командорский крест), датский Данеборга, гессен–дармштадский Филиппа Великодушного (Командорская степень).

[36] Пташинский Павел Иванович – командир «Нижнего Новгорода», капитан 2 ранга. Окончил в 1869 г. Морской корпус в 1869 г. С 1871 г. мичман, лейтенант с 1874 г., капитан 2 ранга с 1886 г., капитан 1 ранга с 1898 г. Участвовал в кругосветном плавании корвета «Аскольд» (1884–1885). Командир парохода «Рассыльный» (1884–1886). В отставке с присвоением звания контр-адмирал с 15.12.1903. В период русско–японской войны по поручению великого князя Александра Михайловича находился в Египте, где под именем графа Лелива пытался оказать помощь крейсерам «Петербург» и «Смоленск» в их операциях в Красном море. Негласный морской агент в Суэце для обеспечения безопасного прохода кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры. Умер в Петербурге 27 декабря 1912 г.

[37] РГИА. Ф. 98. Оп. 1. Д. 2868. Л. 119–119 об.

[38] Архив Библиотеки Литовской Академии Наук в Вильнюсе. Pilsudskis seimos rankrasciai, III. Bronislovas Pilsudskis. Фонд 161–49. Л. 14.

[39] Там же. Л. 16.

[40] Дорошевич В.М. Как я попал на Сахалин. С. 18–21.

[41]  Архив Библиотеки Литовской Академии Наук в Вильнюсе. Pilsudskis seimos rankrasciai, III. Bronislovas Pilsudskis. Фонд 161–49. Л. 16.

[42] Штернберг Л.Я. Сахалинские евреи (Из воспоминаний политического ссыльного). // Еврейский мир. Июнь 1909. С. 101

[43] ГАФР. Ф. 122. Оп. 5. Д. 1234. Л. 130–132.

[44] Архив Библиотеки Литовской Академии Наук в Вильнюсе. Pilsudskis seimos rankrasciai, III. Bronislovas Pilsudskis. Фонд 161–49. Л. 18 об.–19.

[45] Там же. Л. 19–20.

[46] ГАТО. Ф. 911. Оп. 1. Д..16. Публикуется впервые.

[47] На «Костроме» вместе с Г.В. Госткевичем были отправлены другие члены польской партии «Пролетариат»: Я.Ф. Гельшер, А.П. Поплавский, П.К. Домбровский, А.Ф. Серошевский, С.А. Гладыш, И.А. Кмецик, Л.Л. Дегурский, Т.М. Блиох.

[48] Госткевич Г.В. Записки пролетариатца // Каторга и ссылка. 1926. № 6 (27). С. 142–143.

[49] РГИА. Ф. 98. Оп. 1. Д. 168. Л. 37.

[50] Мацмай – остров Хоккайдо.

[51] Дорошевич В.М. Сахалин.  Южно-Сахалинск, 2005. Т. 1. С. 167.

[52] Ливин Фёдор Никифорович (1845–1907) – начальник (смотритель) Александровской тюрьмы. На Сахалине с 1884 по 1893 г.г. Последовательно назначался смотрителем Дербинской, Рыковской, Александровской, Мало-Тымовской, снова Рыковской и Корсаковской тюрем. Отличался особенной жестокостью по отношению к каторжанам. Автор «Записок сахалинского чиновника» (Тюремный вестник. 1901. № 9. С. 427–443; №.10. С. 475–503.), в которых он полемизирует с А.П. Чеховым. См. о нём: В.М. Латышев.  Ф.Н. Ливин − «оппонент» А.П. Чехова // VIII Чеховские чтения: Проблемы совеменного освоения творческого наследия А.П. Чехова (к 110-летию выхода книги «Остров Сахалин») 28 января 1905 г.  Южно-Сахалинск, 2005. С. 11–16.

[53] РГВИА. Ф. 1133. Оп. 1. Д. 1985. Л. 25-26.

[54] Миролюбов И.П. Восемь лет на Сахалине. СПб., 1901. С. 10.

[55] Там же. С.10.

[56] Гинце Андрей Иванович (1827 – 1898) − генерал-майор, начальник острова Сахалин в 1884–1888 гг.

[57]  Миролюбов И.П. Восемь лет на Сахалине. С.16.

[58] Фельдман Алексей Степанович (1839 − ?) − начальник (смотритель) тюрем на Сахалине. На Сахалине с 1886 г. по 1891 г. Был смотрителем Дербинской, Мало-Тымовской, Дуйской, Александровской тюрем. Сохранилось много свидетельств о том, что это был жестокий и хитрый тюремщик. Оставил интересные записки «Остров Сахалин», публиковавшиеся в «Одесском листке», 1893, №№ 167, 171, 189, 192, 219, 249, 274. См. о нём: В.М. Латышев. А.П. Чехов и сахалинские Фельдманы // А.П. Чехов в историко-культурном пространстве Азиатско-Тихоокеанского региона. Материалы международной научно-практической конференции 21-30сентября 2005 года г. Южно-Сахалинск. Южно-Сахалинск, 20056. С.124-131.

[59] Галкин-Враской Михаил Николаевич (1834–1916) – начальник Главного тюремного управления в 1879–1896 гг. Дважды в 1881 г. и в 1894 г. побывал на Сахалине. Один из главных инициаторов колонизации острова принудительным трудом ссыльнокаторжных и ссыльнопоселенцев и учреждения здесь каторги для политических ссыльных. С 1896 г. член Государственного Совета. См. Гридяева М.В. Михаил Николаевич Галкин-Враской: «Большой тюремщик» или «просвещенный начальник»? // Вестник Сахалинского музея. Ежегодник Сахалинского областного краеведческого музея. 2005. № 12. С.180–196.

[60] Галкин-Враский М.Н. Официальная записка о командировке на Сахалин и Сибирь. СПб., 1882.

[61] Домбровский Пётр Карлович (1860 – 1891) –  член польской партии «Пролетариат». Рабочий. Вёл большую пропагандистскую работу среди варшавских ремесленников. Приговорён к 16 годам каторги.  Покончил жизнь самоубийством не в силах выносить травлю и гонение тюремных чиновников. См. Штернберг Л.Я. Пётр Карлович Домбровский. М., 1928.

[62] Миролюбов И.П. Восемь лет на Сахалине.  С. 20.

[63] Плоский Эдмунд Александрович (1860 – 1939) – видный польский революционер, один из основателей партии «Пролетариат». Родился в семье помещика, окончил юридический факультет Петербургского университета со степенью кандидата правоведения. После возвращения в Варшаву в 1882 г. вместе с Л. Варынским стал одним из организаторов и руководителей партии «Пролетариат». Арестован в 1883 г., приговорён к 16 годам каторги. Осенью 1886 г. доставлен на Сахалин. Вместе с ним за революционную деятельность, как административно-ссыльная, на Сахалин была доставлена его жена Софья-Мария Ильинична Плоская. В 1891 г. по царскому манифесту срок каторги Э. Плоскому был сокращён. В 1897 г. переезжает в Благовещенск. Служил в конторе Амурского пароходства, затем помощником управляющего отделения Сибирского банка. Сотрудничал в газете «Амурский край». Активно участвовал в революционных событиях в Благовещенске в 1905–1906 гг. Выехал в Японию, затем в австрийскую часть Польши.
  
[64] Плоский Эдмунд. О Брониславе Пилсудском // Известия Института наследия Бронислава Пилсудского. Южно-Сахалинск, 2005. № 9. С. 115–116.

[65] ГАРФ. Ф. 1021. 5 ДВО. Оп. 127. Д. 6910а, ч.I. Л. 45– 46 об.


 

V. M. Latyshev

To captivity… across seas and oceans

(Summary)

One chapter from the preparing book dedicated to the Sakhalin period of Bronislav Pilsudski biography describes first days after his condemnation and conveying to Moscow and Odessa. The main attention is given to sailing across seas and oceans to Sakhalin katorga. Numerous documents and materials allow recreate the route of B. Pilsudski and his fellow-sufferers to Sakhalin with more then 500 convicts by Nizhniy Novgorod steamship turned into a floating prison. There describes situation within the ship hold where prisoners contained throughout long 55 days of a voyage, their pastime during a sailing. The chapter is finished by first B. Pilsudski impressions in Sakhalin.