В.Серошевский

СРЕДИ КОСМАТЫХ ЛЮДЕЙ [1] *


Sieroszewski    У моей поездки на Дальний Восток было довольно сильное «политическое» начало.  В 1900 г. у профессора Кожона [2] русская жандармерия нашла во время ревизии какое-то неудачное письмо, где были названы фамилии Стефана Жеромского [3] и моя. На основании этого письма нас обвинили (не больше и не меньше!) в организации рабочего шествия к памятнику Мицкевича [4] в день его открытия, а также нам приписали авторство по этому поводу пламенной прокламации. Шествие действительно было отличным и очень хорошей была прокламация, но создателями её были Юзеф Пилсудский [5] и Станислав Войцеховский [6]. Жандармерия однако так была очарована её «стилем»,  что упорно доказывала, что написать её должен был только какой-то литератор. Так что я оказался в цитадели [7], а Жеромского спасло только кровотечение, которое случилось у него в это время. Выпустили меня под залог и надзор, но следствие тянулось долго, и только год спустя я узнал, что я обязан возвратиться «на родину», т.е. в Иркутск, где после 15 лет жизни в краю якутов меня запишут в книгу мещанства [8]. Не радовало меня такое «возвращение на родину», и я обратился с просьбой о помощи к сенатору П.Семёнову, вице-президенту Русского Императорского Географического Общества в Петербурге, членом которого я был.

    Семёнов уже мне однажды выхлопотал право возвращения в Польшу [9], в пику «охранке» [10], в благодарность за написание монографии о якутах [11], которая была отмечена золотой медалью Географического общества.

  Мой достойный протектор обещал сделать всё, что сможет, и с этой целью решил представить моё дело перед властями. Но через несколько дней с грустью сообщил мне, что ничего сделать не сможет, что Варшавское генерал-губернаторство имеет в политических делах «широкую автономию», что здешняя «жандармерия очень зла на семью Серошевских и не без основания». Тут же показал мне выписку из охранки, где начиная от деда Каетана, кавалериста (szwoleżer) [12] 1812 года [13] и офицера  инсургента 1830 года [14], выявлены были все  «мятежники» Серошевские [15]:  дяди и отец мой в 63 г. [16], две родные сестры и двоюродный брат в 80-х годах, наконец, я сам в этом «венке» охарактеризован как «особо упорствующий» и опасный. Чувствовал я себя «сокрушенным».

    - Это ничего!… Мы сделаем так!.. – утешил меня благородный сенатор, видя моё огорчение. – Мы интересуемся сейчас Дальним Востоком. Организуем вам совместно с Академией Наук экспедицию к айнам… Есть на северных островах Японского архипелага такое племя, интересное племя лохматых людей, очень похожих на наших мужиков… Вы туда поедете на год или два, привезёте материалы, обработаете… Издадим книгу и вы снова получите за неё право возвращения на родину, как это уже однажды было с якутами!…

    Что мне оставалось делать? После нескольких дней раздумий и борьбы с собой, ведь мне было обидно бросать только что созданную семью и едва ли пару лет тому назад обретенную Отчизну, я согласился, поставив условие, что в помощники мне дадут не кого другого, а только Бронислава Пилсудского, старшего брата маршала Пилсудского, пребывающего ныне на Сахалине в качестве политического ссыльного. Таким образом, экспедиция набрала  черт полностью польских и к тому же Б.Пилсудский отлично владел айнским языком [17] и был очень популярным среди айнов, ибо их защищал и окружал заботой. Его даже в шутку называли «королём айнов». 

    Мои условия были приняты и после полугодовой подготовки я пустился в путешествие через Монголию, Маньчжурию, Китай в Японию.

    В половине июня 1903 года прибыл в Хакодате, самый большой порт южного побережья острова Хоккайдо – прежде Йессо [18]. Остановился я в японской гостиничке «Кито» [19], где за одну иену (2 зл. [20]) в день выделили мне маленькую, чистенькую, застеленную матами комнатку: вся её мебель состояла из ширмы (паравана), коричневой конфорки (хибачи) и висящего на стене  какемоно [21] с узорами стоящего журавля. Питался я в японском ресторане, стоило это намного дешевле, а пребывание в Японии на протяжении нескольких месяцев [22], дало мне возможность ознакомиться с японской кухней и обычаями, даже языком. Помогал мне в этом английско-японский словарь, показывал я собеседнику помещённый рядом с каждым выражением  иероглиф [23], собеседник кивал головой, вытягивал воздух и моментально находил в этой же книжечке нужный ему иероглиф с толкованием по-английски. Всё это сопровождалось звуками и общепонятными во всём мире жестами и несколькими словами «пиджина» [24], которые каждый уважающий себя японец знает, потому что в школе изучают английский – и это создавало колоритную речь, весёлую и живую.

    Вся гостиница сбегалась, не исключая гостей, чтобы это послушать, а когда такой разговор проходил в магазине, моментально сбегалось пол-улицы. Все говорили, вырывали себе мою книжечку, смеялись до упада. Особенно гостиничные «мусь-ме» (девушки) с интересом выискивали иероглифы, оживляясь и смеясь, находили такие слова как «люблю», «пойдём спать», «дай подарок». Я пытался узнать что-то об айнах, но отвечали мне коротко: «фар» (далеко) и сопровождали это соответствующим жестом руки; а красивые «мусь-ме», вытягивая губки, утверждали, что это «ничего интересного», что «Айну десу дурти (грязные), что происходят от женщины, у которой был любовником пёс, что они ниже пояса – как собаки, и даже есть у них хвост!»
    В ожидании приезда Б.Пилсудского, который уже давно должен был быть там, бродил я по городу и окраинам, посещая святые места, театры, музеи. Даже забирался я на вершину ближайшего вулкана на Комагатаке [25]. Однажды зашёл ко мне российский консул г. Геденстром и пожелал, чтобы я переселился из отеля в консульство, потому что иначе он не может отвечать за мою безопасность из-за разжигающейся всё сильнее «националистической японской агитации»!..
    - С этого ничего не выйдет! Они не осмелятся, но могут случиться эксцессы… Японская толпа неисчислима…   Несколько лет тому назад в результате агитации газет по поводу снимка Киао-чао [26], сделанного немцами, среди белого дня здесь убили немецкого консула и следствие не нашло виновного… О, Азия, они вежливые, как тигры, но ужасные… Будьте осторожны, и не бродите в одиночку по окраинам, особенно не приближайте к здешней крепости и ничего не фотографируйте! – закончил он многозначительно.
    Прислал людей и срочно переселил меня к себе.  Было мне там очень удобно, но довольно… нудно.  Между мной и жизнью сразу вознеслась стена; вчерашние мои знакомые холодно со мной здоровались, весёлые «мусь-ме» больше не улыбались и куча ребятишек, которая за невысокую плату с радостью помогала мне собирать растения и жуков, исчезла без следа… А Бронислав Пилсудский всё не появлялся… Тщетно слал я ему письма, телеграммы, наконец деньги, предполагая, что их нехватка не позволяет ему приехать. Не получал даже ответа. Уже я подумывал о замене Бронислава Пилсудского кем-то иным, но им мог быть только японец, что осложняло дело, потому что айны считают японцев грабителями их земли… После долгих раздумий решился сам только с айнско-английским словарём [27] под мышкой. Ведь уже однажды сам я справился в подобной ситуации среди якутов.
    Настала пора дождей (ямасе), пронзительный муссон дул непрестанно с Тихого океана, а низко стелющиеся тучи заливали нескончаемыми потоками. Отличное время для списывания легенд, сказок, поверий… Сидел я в консульстве и бесился от насильственного безделья… Чтобы заполнить время, я собирал различные информации от японцев. Наконец пришло письмо с Сахалина. Привезла его конспиративно какая-то народная учительница, едущая на лечение к тёплым японским источникам. Бронислав сообщал мне, что телеграмму и деньги получил, но выехать не может, потому что сахалинский губернатор «пользуется широкой автономией и в пику распоряжению из Петербурга и генерал-губернаторства Восточной Сибири [28] не пускает меня…»
    Ох, эта бюрократия всего мира, так усердно пользующаяся широкой автономией при обиде жителей и так пуглива, когда речь идёт о добре и облегчении их жизни! Снова полетели отчаянные телеграммы в Петербург и Иркутск. Тем временем съездил я с мистером Бэчелором, руководителем христианской миссии в Хоккайдо [29], в близлежащие поселения айнов у Волькано Бай [30]. Это было замечательное путешествие – пароходом до Мурорана, а оттуда на паруснике несколько десятков километров через залив, далее на лошадях до местечка Момбецу [31] и деревни Усу [32]. Местность населена японцами, хорошо управляемая, с прекрасными дорогами и чистенькими японскими домиками, ничем не отличалась от других северных провинций японского архипелага;  даже та же растительность: на полях рис, пшеница, ячмень, бобы, индиго, сурепка, лён, а в лесах: дубы, орехи и сосны, а вдоль дорог по обеим сторонам – ряды прекрасных «киринов» [33], аклиматизированных  японцами, их лёгкое, звучное дерево употребляется для изготовления арф и сандалей.  Среди густой населённости японцев вкраплены тут и там были остатки айнов – малюсенькие селеньица, состоящие из двух-трёх тростниковых халуп, покрытых большими крышами тоже из тростника и прошиты подобно польским крестьянским крышам… Мы останавливались обычно в этих избах, потому что большинство «паствы» мистера Бэчэлора составляли айны. В то время, когда духовный наставник исполнял свои обязанности, писал акты, выслушивал жалобы, разрешал споры, справлял обряды, я осматривал утварь, посуду, убранство, одежду, знакомился с детьми, фотографировал жилища и людей… Находил многие следы древних верований и обычаев: то тут, то там у домов стояли ещё в отличном состоянии «нуса» из фетишей «инау», с водруженными на колах засохшими головами давно убитых медведей, лис и волков… В домах также видел расставленные по углам старые «инау», но всё это как-то стыдливо пряталось или исчезло при появлении Преподобного Отца. То же происходило с этими исследованиями. Жители неохотно и неискренне отвечали на мои «светские» вопросы, а сам Преподобный толковал их несколько странным образом, характерным для библейского стиля. Очень доброжелательно относился к моим поискам, но мы отличались во взглядах и дискуссия наша велась частично на английском, частично на русском языке – и это не  приводило ни к чему. Преподобный искал везде следы религии, объявленной некогда Богом, но заглушенной и сникшей только единственно из-за грехов и отчаяния; я же видел перед собой в верованиях айнов замечательные остатки великого шаманского культа, расшатанного нашествием буддизма и конфуцианства. Мистер Бэчелор упорствовал, что айны – это белая раса, которая прибыла на этот архипелаг из Сибири через Маньчжурию и Корею. Я же был склонен искать в этом таинственном племени, так отличающемся от жёлтых и безволосых народов, остатки погибших древних предков, жителей исчезнувшего материка в пучине Тихого Океана – Восточной Атлантиды. Об этом свидетельствовали не только глухие предания, но и геологические исследования, указывающие, что остров Йессо и Курильский архипелаг более древние, чем южные и средние японские острова; говорили об этом и измерения морских глубин, а также остатки таких же ботанических и зоологических разновидностей, найденных на соответствующих берегах Америки и Азии, которых не было в «глубинах» материка и которые не могли быть занесены течением.  Например, некоторые виды жуков и растений, и не могли быть занесены ветром, например, разновидность горных козлов [34]… Вымирающие ныне народности как: коряки, камчадалы, гиляки, гольды, а особенно айны, так отличались от своих соседей и так много имели общего в обычаях и наружности среди вымирающих или уже вымерших народностей Америки, что невольно возникло убеждение в близости обеих континентов при помощи моста из ныне исчезнувших островов, может даже материков. Если на тех материках проживали какие-то народы, то айны, безусловно, были их остатками. Открытие, насколько это  предположение правдоподобно, было моей задачей. А посредничество мистера Бэчелора, невольно окрашивающего в своём изложении каждую почерпнутую новость об айнах, очень усложняло мне работу.
    Всё с большим нетерпением ждал приезда Б.Пилсудского и оно росло пропорционально начатой мною работе. Одну отличную услугу сделал мне мистер Бэчелор, а именно, облегчил антропологические измерения. Айны, как и все первобытные народности, боятся подобных непонятных им действий, отдавая своё тело измерениям или фотографированию во власть оператора. Сопротивление айнов в этом случае увеличивало опасения, что эти измерения приведут к призыву их в японскую армию – от чего они до этого времени были освобождены. Удалось всё же преподобному Отцу успокоить своих прихожан и мне удалось сделать более десятка измерений женщин и мужчин в окрестности Мурорана и Усу [35].  Убедили они меня всё же, что влияние японцев угрожает не только обычаям и верованиям, предметам и одежде айнов, но и их физическому типу. Большинство измеренных были метисами, может даже больше японцами. Об этом свидетельствовала уже форма черепа и мускулатура, наконец, более слабое обрастание волосами нежели у айнов, жителей востока и севера Йессо и Сахалина. Возвратился я очень опечаленным в Хакодате и думал, как помочь делу, как вдруг неожиданно появился Бронислав. Весёлый, оживленный, очень забавно рассказывал мне, какой переполох у сахалинских чиновников вызвало категоричное распоряжение из Петербурга выдать ему заграничный паспорт…

- Они убеждены, что это интрига, что вы вовсе не Серошевский, а мой брат Юзеф, великий революционер, который сюда приехал за мной!..Не смогли дольше сопротивляться, и вот я здесь!..  Я привёз с собой сахалинского переводчика, наполовину айна, наполовину японца, который владеет обоими языками и даже говорит по-русски...  Звать его Тародзи
[36] … Очень порядочный человек! Он нам очень облегчит отношения с японскими властями, ведь ни вы, ни я не знаем японского языка...

    Хотя оплата и питание Тародзи очень сказывались на бюджете нашей экспедиции и хотя бегающие глазки и лисья бородка метиса мне вовсе не нравились, я должен был смириться, а отправление его обратно на Сахалин и выплата ему части зарплаты по договору за работу составили бы право половину средств содержания экспедиции.

    Стали мы энергично собираться в экспедицию, закупили нужные продукты и вещи, разработали план исследований, по которому собирались начать с самых дальних восточных поселений, где менее всего достигала волна японского влияния. Оттуда, установив основной физический тип и обычаи айнов, решили постепенно передвигаться к местам более японизированным,  следя за отклонениями в фольклоре, верованиях и расе. Но случилось такое,  что все наши планы сходу перевернуло с ног на голову. Зашёл ко мне Бронислав и возбужденно заявил, что всё складывается как нельзя лучше, что он уже наладил дружеские отношения с местными айнами и что в связи с этим необходимо изменить план и воспользоваться этим знакомством…

- Как воспользоваться?.. Что использовать?!  

- Сейчас их принять!..  
- Кого?
- Айнов.
- Где они?
- Здесь.

И показал рукой на открытые двери коридора, где я увидел прекрасную лохматую, гривастую голову взрослого айна. Пригласил его жестом. Одет он был в белое, длинное кимоно, вышитое чёрно-голубо-красным айнским узором. Был босой, у него были мощные лодыжки, покрытые порванными грязными штанами. Зашёл, уселся на полу и стал гладить спадающие на уши волосы и чёрную блестящую длинную бороду, потом тёр одна о другую сложенные как для молитвы ладони. Присев напротив гостя, я сделал тоже самое, ведь Бронислав научил меня этому айнскому приветствию – каракты [37]. Появился тут же чай и начался разговор. Гость сказал, что зовут его Спаньрам Номура [38], что живёт в деревне Сираой, на восток от Мурорана, на морском берегу. У него там есть своё хозяйство, лодки и сети, но заезжий японец соблазнил его обещанием больших заработков, так что он согласился податься вместе с женой и несколькими соседями на выставку в Осака, где должны были изображать айнскую деревню и показывать «праздник медведя».
    «Показывали» они это три месяца, но японский предприниматель их обманул, ни гроша не заплатил, обанкротился и сбежал. Попродавали всё, что у них было: вещи, котлы, чайники, серебряные украшения… едва им хватило на железнодорожный билет до Хакодате!.. Вот здесь и оказались без гроша и знакомых…   

  - Даже негде нам было переночевать, потому что на постоялый двор нас без денег не пустили… Как выехали из Осака, не было у нас с тех пор во рту ни рисинки. Жена больная… Ещё на этой выставке заболела «бери-бери», а ей и эту болезнь велели показывать… Не знаем, к кому обратиться. Никто здесь нам ничего не даст… Мы – айны… Японцы нас не любят. Забавляются только. Хоть с моста и в  воду!.. А тут добрый Дух нам послал этого замечательного человека (нисьпа)
[39], господина.
    Кивком головы показал на Бронислава, наклонившись к нему всем корпусом и снова погладил свою «праздничную бороду».

- Действительно, странная ситуация! – подхватил Бронислав, - смотрю, стоят на улице, оглядываются, такие беспомощные… Подошёл. «Что здесь делаете?» - спрашиваю по-айнски. – Встрепенулись. Женщина стала плакать. Сбежались японцы. Я отвёл айнов в сторонку, расспрашивая, что да как… Купил я им «бенто» [40] - коробочку с варёным рисом… Только тогда развязал им языки… Не чудеса ли? Почти в то время, когда мы должны были выезжать… Разумеется, что поедем к ним… Нас это сразу окунёт в айнскую жизнь и в дружеской обстановке… Это будет совсем другая работа, я их знаю.  За сердечность заплатят нам сторицей… Дал я им йен (две злоты), но этого мало, надо им дать на железнодорожный билет, на табак и первейшие нужды… - добавлял шутливо Бронислав. Тародзи, который появился во время нашего разговора, был более сдержанным.  
- Дать-то надо, но не слишком много! – советовал спокойно.
    Мы дали им 4 иены. Номура не прыгал от радости. Но искренне был тронут и это отражалось на его мясистом лице. Хотел жену отослать домой, а сам хотел остаться, чтобы нам помогать. Посоветовавшись, не приняли его предложения. Пусть лучше едет и там всё приготовит у себя, ведь здесь, в городе, он нам не нужен. Отошёл, бесконечно повторяя «еро-ро-рон!» (прекрасный подарок) «яй-ра-игере» - (спасибо).
    Через несколько дней мы тронулись узкоколейкой из Мурорана на восток. Рельсы проложены у берега Океана; местами лазурные волны лизали песчаную насыпь. Солнце заливало золотыми потоками землю, освеженную недавними ливнями. Тёмные, поросшие лесом мысы, подшитые подводными бледными отмелями, врезались далеко в лазурь моря и неба. Со стороны материка тянулись нескончаемые цепи фиолетовых гор, увенчанных розовыми скалами. Вершины некоторых дымились – это вулканы. Самая ближняя, но не самая большая бледно-лиловая вершина спала в утренних лучах. В долине между морем и горами много деревень, местечек и отдельных домиков.
    Среди них выделялись большие тростниковые крыши айнских изб.  Их было немного, собраны они были в небольшие отдельные кучки ближе к морю, ближе к рыбацким станам. Дубки, клёны, вязы… Кудрявая зелень дикой сирени, черёмухи, акации, разливы огромных размеров крапивы, высокая кукуруза и просо были так близко от жилищ, что казалось, что эти гнёзда диких людей с трудом отпускают от себя эти заросли. И наоборот, у японских домиков малые, сухие, опрятные расположены только грядки овощей и цветники, а сами плавятся от солнца. Проехали мы станцию Горобец, Ноборибетсу [41] и другие. Количество айнских изб увеличивалось. Мы вышли на пятой станции Сираой. Железная дорога разделяет селение на две части. Северную занимают японцы. Там чувствуется культура, это действительно местечко. Широкая улица застроена плотно красивыми и ухоженными домиками, магазины, почта, школа, полицейский участок, метеорологическая станция, уездное агрономическое управление… На улице деловое движение, бегают, щёлкая сандалиями, кучки ярко одетых детей. Мы вышли из вагона, поезд пошёл дальше и тут же нас окружила толпа любопытных, преимущественно подростков; от них мы узнали, что здесь есть японская небольшая гостиница и направились туда. Спаньрам Номура вопреки нашему ожиданию не вышел к нам навстречу, хотя мы ему об этом написали. Гостиница оказалась довольно чистой, но хозяин гостиницы, узнав, с какой целью мы сюда прибыли, почувствовал себя хозяином положения и запросил за маленькую комнатку с человека столько, сколько берут в приличнейших отелях в больших городах. Оставили мы вещи и подались в айнскую часть местности в поисках лучшего жилища. Я настаивал, что мы должны поселиться с айнами, вместе есть, пить, спать, возможно и одеваться по-айнски, ибо иначе мы не сблизимся с ними и не сможем познать сполна их жизнь. Бронислав был согласен со мною, один только Тарондзи кривился, слушая наши намерения айнизации… Не скрывал, что предпочёл бы европеизацию, в данном случае можно и японизацию…

- Ничего интересного и грязно!.. – с кислой миной убеждал нас. – Айны будут и так приходить, если им давать водку!..


   Айнская деревня состояла из строений, бессистемно разбросанных среди огородов картофеля, фасоли, кукурузы, лука и других овощей. Стены изб и крыши из тростника, окна без стёкол, даже без японских бумажных «шодзи»
[42]. Двери завешаны матами. Как они выдерживают, когда зимой морозы доходят до 12 и 15 градусов по Цельсию!? Здесь господствуют и по несколько дней пурги. Но тогда это было так красиво и укрытые в зелени избы были так живописны, навевали чисто польские впечатления! Жидким рядком избы шагали к морю, которое образовало большой залив, окаймлённый жёлтыми песками. Вожделенное место для рыбалки. Там стоял ряд больших рыбацких лодок на гладких кругляшах и видно было несколько коловоротов для вытаскивания суден на берег. Со стороны земли огибал залив полукруг лесистых изумрудных гор Часи-кот [43], из-за которых с одной стороны виднелась вершина вулкана Ухуй [44], а с другой, более тёмной, врезался далеко вглубь океана розовый силуэт мощного кратера Шаварадаки [45]. Речка Пец  разделяла село и впадала в море [46]. Мы шли медленно по широкой песчаной улице. Дети голенькие, как сотворил Бог, с удивлением присматривались к нам, бросив свои игры; в тёмной дали изб что-то двигалось, но никто не выходил, село казалось вымершим.  Нам некого было спросить, где живёт Спаньрам. Встретившаяся по дороге девушка с отлично вытатуированными усами на верхней губе, увидев нас, поспешно порхнула назад. Мы уже хотели зайти в одну из изб и согласно айнским обычаям, став перед опущенным у дверей матом, громким троекратным покашливанием дать знак,  дать сигнал, что хотим войти в избу, как вдруг долетел до нас погожий окрик:

- Кик-кик!    

Тародзи вмиг обернулся. Перед соседней избой стояла только что встретившаяся женщина с другой, точно как и та прекрасно татуированная. Обе смотрели на нас с удивлением и гладили свисающие над ушами волосы.

- Это наша хозяйка, жена Спаньрама! – крикнул Бронислав и двинулся к ним, а мы за ним, а за нами дети и собаки. В дверях появились силуэты женщин с непокрытыми, распущенными волосами
[47] и бородатых мужчин. Один из них с серьёзным видом направился в нашу сторону. Когда был в двух шагах, уставился взглядом в Бронислава и сделал «каракты», т.е. сложил как в молитве ладони и стал гладить бороду. Бронись [48] ему вторил, после чего разговорились, расспрашивали с взаимным уважением о здоровье, о здоровье семьи, об успехах в рыбной ловле… Айн оказался старшим братом Спаньрама. Все мы по очереди тоже совершили ритуал приветствия, говорили тоже о здоровье, рыболовстве…  После этого старший брат Спаньрам показал нам избу, у которой покорно стояли женщины; из-под кимоно жены Спаньрама выглядывал голенький самый младший её сын, толстенький, как галушка. Сама она ни на шаг не сдвинулась с места и только когда я приблизился, и мои глаза встретились с её несколько испуганными чёрными с оленьим разрезом глазами, её правая рука вольно поднялась вверх, погладила прядь волос, свисающих над ухом, потом, проведя волосами над татуированной губой, пробежала вдоль плеча и опущенной левой руки аж до конца пальцев… Я знал, что это женское приветствие «каракты», - и ответил троекратным потиранием ладони и глажением бороды. Жена Спаньрама разбиралась в этикете, знала, что я являюсь начальником экспедиции и начала именно с меня… Снова мы говорили о состоянии нашего здоровья, нашей семьи и об успехах в ловле рыбы… После этого я обратился к другой женщине, а жена Спаньрама приветствовала Бронислава. Разговаривали они дольше. Нентасик, а так именно звали жену Спаньрама, сказала, что мужа дома нет, что он ушёл в море с соседом, желая угостить нас свежей рыбой. Они с братом мужа должны были встретить нас на станции, но опоздали, и нас уже не застали. Им сказали, что мы уже уехали… 

- Обычное японское враньё!           

Возвратились мы домой очень огорчёнными, но по дороге нас встретила её сестра Исиуси и сообщила, что мы приехали… 

- Да, приехали и намерены здесь надолго задержаться! – смеялся Бронислав, переводя мне одновременно разговор.  Нас пригласили в избу. Мы прошли обширные сени с большим количеством ящиков, бочек, утвари и зашли в просторную чистую избу, освещённую большим окном напротив входа и несколькими меньшими в боковых стенах. Под окнами расположены низкие топчаны, предназначенные для спанья. Посреди избы на низком квадратном пепелище тлели угли, их дым возносился вверх, закапчивая по пути крюки и навешанные на них рыбы, и исчезал в высоте крыши. Потолка не было вовсе. Пол из утрамбованной глины в нескольких местах у очага покрыт был прекрасными матами из камыша. Там нам и велено было сесть под большим восточным окном, ведь эти места в доме были самые безопасные. Расселись мы на земле, там же нет стульев, и вообще мебели, кроме ящиков. Подали чай и японские пирожные, а потом копчёную рыбу. Верховодил в доме брат Спаньрама, а ему достойно помогали Нентасик и Исюци. Туча детей шмыгала по углам, тихо там перешёптываясь, мелькнула даже в сумерках девичья фигура.

- Наверное, дочь Спаньрама Сиотунась. Один из поводов его быстрого возвращения из Осака…  Дошли до него слухи, что деваха «загуляла» с приезжими японцами, купцами рыбы… Так что даже не выясняя дел со своей обидой у руководства выставки, продал за бесценок вещи, так ему жена голову просверлила с этим срочным возвращением… Даже эта её болезнь «бери-бери» что-то слишком быстро прошла… Не внимательно слушаете? Что?.. Но не смотрите же на девушку, Боже упаси!.. Как бы то ни было. Иначе исчезнет и не покажется больше. – Я её знаю! – остерегал меня Бронислав.

    После чаепития брат хозяина показывал мне длинные шесты, применяемые при ловле крупных рыб, сети, удочки и другие рыбацкие снасти. Потом повёл нас по селу, объяснял, почему кладовки айны размещают на высоких столбах!..

- От муравьёв, крыс, мышей и лис… Раньше и жилища строили на столбах!..

    Повёл нас на берег моря, где на песчаной косе, недалеко от лодок, вознеслась прекрасная «нуса Камуи», поставлена для морских богов перед выходом на рыбалку. Это вообще-то был целый ряд «инау» - из вербы, кизиловых и ольховых палок с высоту человеческого роста, заточенных и украшенных локонами из стружки, что-то вроде кропил. На носах стоящих у берега лодок тоже были похожие «инау», только поменьше – «камуи-ру» [49]  (дорожное божество).

    Нашей прогулке сопутствовала кучка детей, а полудикие, остроухие и остромордые, похожие на шакалов собаки, прячась в зарослях конопли, крапивы, и огромных размеров сахалинской гречихи [50] (poligonum sachaliniensis), невыносимо нас облаивали. Взрослые жители изб следили за нами, прячась за углами строений в глубине тёмных сеней. На обратном пути видели мы малую лисицу (шумари), содержащуюся в большой деревянной клетке на высоких ножках.  
- Когда растает снег, принесём её в жертву! – пояснил нам айн.

    Приближался вечер. Хозяйка становилась всё более беспокойной, всё выходила за порог и смотрела на море. Спаньрам не возвращался. Больше нам ждать было неприлично, и мы, попрощавшись, возвратились в гостиницу.

    А на следующий день, едва мы открыли глаза, раздалось за дверьми предупредительное покашливание и в нашу комнату по-японски, на коленях, вполз Спаньрам Номура. Долго мы потирали по очереди ладони и гладили бороды, расспрашивали о здоровье, о семье, о ловле рыбы, потом Номура, кашлянув трижды, торжественно произнёс:


- Рад я, что вас вижу, замечательные «нишпа», что согласились наведаться в наш дикий край, мой убогий дом!.. Я вчера поздно вернулся с рыбалки, ведь на море бывает по-всякому… Поохотился удачно, поймал большую рыбу и вчера ещё я приходил пригласить вас на ужин, но вы уже спали, утомленные дальней дорогой в грохочущем поезде; так что не решился вас будить, благородные «нишпа», а сегодня все мои домочадцы, а также всё селение, ждут вас, достойные гости, чтобы с нами изведать дар моря и съесть свою долю!.. Я теперь беден, но мои дед и отец были «нисьпа», сам я здесь был старостой и поэтому все соседи очень довольны тем, что смогут познакомиться с иностранными «нишпа», которые оказали помощь бедным обманутым айнам!.. Закончил речь снова приглашением к себе на торжество.  Я настаивал, чтобы выяснить дело с нашим проживанием, но Бронислав твердил, что это нельзя делать «с бухты барахты», что айнский этикет требует длительной подготовки и оговорок при таком важном деле. Начал Бронислав прежде всего с похвалы избы Спаньрама, её размеров,  что ему очень понравилось. Потом пожаловался на алчность и негостеприимство нашего хозяина гостиницы, на вечный шум и смех постояльцев, в конце вставил кстати, что гораздо приятнее было бы нам, если бы наши деньги за проживание и жизнь попадали не в руки японцев, а наших друзей, таких, как Спаньрам, к примеру, или кому-то, кого бы этот айн рекомендовал.  

 
  Для Спаньрама это предложение было неожиданным. Он снова заговорил о своей нищете, дикости, об отсутствии удобств, о плохом питании для таких, как мы, господ, о большом отдалении от магазинов, почты и т.д.. Его сопротивление и поведение показались мне несколько подозрительными. Но мы дальше на него налегали. Тогда он нам признался, что он боится японцев, которые могут его преследовать за утраченный бизнес… Я расхохотался и сказал, что для японцев это не имеет значения, что из этой гостиницы мы всё равно съедем, и если не к нему, то к кому-то другому, и если не здесь, то в соседнем селении, Сатай Атма
[51], или переселимся даже в Биратори.   

Мы же приехали к айнам, а не к японцам! – закончил я. Последний аргумент произвёл на рыбака впечатление. Почесал себе голову, совсем как наш мужик, и сказал, что он, конечно, будет рад, но… В таком серьёзном деле обязан посоветоваться с женой.

    Потом о чём-то шептался с Тародзи, после этого выполз вежливо задом, по-японски, за двери.  Вскоре, однако, вернулся и спросил, не переступая порога: сколько мы платили хозяину гостиницы. А когда мы назвали цифру, муркнул себе под нос: «хейе ку раму!.[52] (О господи) и надолго задумался, медленно закрыл за собой дверь, но мы слышали, что стоял за дверью. Повеселевший Бронислав твердил, что это совсем «по-айнски», что всё разрешится положительно, но я и чувствовал, что за этим что-то кроется недоброе. Снова из коридора донеслось предупреждающее покашливание, двери открылись и в щели показалась косматая голова и блестящие глазки Спаньрама.

- Хорошо! Я согласен. Заплатите мне столько же что и хозяину гостиницы, ведь я не могу в благодарность вам ни в чём отказать, но вы должны сходить к «каку-сонг-коцио» [53] (начальник местной полиции) и пояснить ему, почему именно хотите жить у айнов и что он, Спаньрам, должен вас поселить у себя… в знак благодарности!!  

    - Прекрасно, прекрасно! Сейчас же идём к «каку-сонг-коцио»!  


    Я понял наконец в чём дело, но не успели мы толком переодеться с удобных японских кимоно
[54] в наши европейские одежды, сам «каку-сонг-коцио» появился на пороге. Стал по-европейски и был в полной форме, в чёрном полицейском мундире со сверкающими пуговицами и брюках с лампасами, при сабле и в гамашах. Отдал честь, отстегнул саблю, пригнул на мате колено и оружие положил около себя. Пожали мы друг другу руки и приветствовали по-японски друг друга «коннитива» [55]. Протянул нам свою визитку, на которой рядом с японскими иероглифами был написан по-английски длинный его титул. Мы со своей стороны подали ему свои визитные карточки, как этого требовал обычай Дальнего Востока. Считаю, что это приличнее, вежливее, чем промычать под нос себе свою фамилию и потом поспешно записывать на клочках бумаги адрес гостя или хлопотно побочными путями выведывать сведения о нём, как это практикуется у нас.

    Спаньрам поник. Начался с японцем обычный товарищеский разговор о дороге, погоде, о наших намерениях, целях, с которыми мы сюда прибыли. Появился неизменный чай, сладости и пирожные. «Каку-сонг-коцио» долго ещё разглагольствовал о почётных задачах науки, о том, что японское правительство очень уважает науку и поощряет учёных.

    - Но каждый профессор имеет свои пределы, за которые не может выходить… Вы, к примеру, что ищете?  
      - Хотим прежде всего узнать айнских богов… - поспешил я его успокоить.
    - Ага, эти точёные деревяшки «инау»?.. – рассмеялся он высокомерно. – Так это можете изучать, но карту рисовать нельзя!..  
  - У нас есть японская! – ответил я. Впрочем, вы наверное получили от своего генерал-губернатора из Саппоро соответствующее распоряжение, касающееся нас?..  
    - Никакого я распоряжения не получал… Всё, что я говорю, истинно от всего сердца и заботясь о вашем благополучии!.. Советую вам быть осторожным, потому что айны очень алчные и хитрые. Поэтому нужно, чтобы все счета за приобретённые для музея предметы проводили через меня. Я им буду платить. Я этого требую, потому  что от меня требует моё начальство. Я должен вас опекать!..
    Говорил долго, но Тародзи нам коротко перевёл: подозреваю, что лучшую половину утаил. Уходя, полицейский согласился, чтобы мы поселились у Спаньрама.
    - Так вы уже знаете об этом?
    - Я всё знаю!.. – закончил разговор, кланяясь и пятясь задом к дверям.
    Не знал однако ничего о Польше и несмотря на наш протест и пояснений постоянно называл нас «россиянами» (орос) [56].
    В тот же день вечером мы перебрались к Спаньраму. Приняли нас там с искренней радостью. Поместили нас в престижном углу, справа от «святого восточного окна». Расстелили нам тонкие маты из камыша и поставили деревянные изголовья. Одеяла и маленькие подушечки у нас были свои. Хозяин совершил сразу «малые молитвы», т.е. выпил принесённую нами бутылку водки, перелив её предварительно в красную лаковую чашу с золотым медведем, нарисованным на дне. Перед тем, как пить, капнул на огниво несколько капель и промурлыкал молитву к «богине огня» [57].
        - Она – женщина, - объяснял нам, - и сердится на любую глупость, поэтому ещё сегодня её  нужно задобрить, хотя настоящее «нуса» по поводу вашего прибытия сделаем только завтра!..
    Подвыпив, хозяин сообщил нам, что на ночь пришлёт нам свою дочь, чтобы нам не было «скучно» спать самим. Наш отказ его огорчил, сидел несколько минут пригорюнившийся и посоловевший.  
    - Ну в таком случае возьмите мою жену!.. Неужели побрезгуете ею!.. – высказался наконец.
    - Ты глупый!.. – напал на него Бронислав, - мы не японские купцы и у нас нет такого обычая.
    - Конечно, я глупый!.. Но таким, как вы, друзьям, мы даём самое лучшее, что у нас есть… Что случилось бы с нами, если бы вы нас не спасли в Хакодате?..  Японцы заключили бы нас в тюрьму как бродяг и в цепях отправили к нашему великому позору и ещё стянули бы с нас штраф… А ведь мой дед и отец были «нишпа» и сам я здесь был избранным старостой несколько лет тому назад!… - повторял расчувствованный.  
    Знали ли женщины о нашем разговоре – нам это не было известно, но отношение к нам сразу стало более сердечным, а молоденькая Сиотунас откровенно с нами кокетничала.
    На следующее утро организовали нам купание. Это очень нам было кстати, ночью кусали нас немилосердно клопы и блохи. Сиотунас вместе с тёткой и Исюци приволокли в сени большую полубочку с железным дном, поставили её на очаг из кирпичей, наполнили водой и под ней разожгли огонь. Пригласили нас торжественно влезть в этот подогреваемый снизу котёл; начали с меня. Хотя в Японии все привыкают к наготе, возникающей при необходимости, и не делают из раздевания церемонии, я развесил из-за отсутствия ширмы свою чёрную палатку, которая служила мне для проявления фотоплёнок (кассет), чтобы хоть как-то прикрыться от любопытных взглядов. Недолго всё же оставался я сам, то тётка, то Сиотунас появлялись ежеминутно, чтобы поддержать огонь под котлом. От этой заботы вода в котле стала так горяча, что выскочил я из этой ванны к большому удивлению и веселью айнов, ожидающих конца этой купели. Настала очередь Бронислава, но тот знал айнский язык, сказал в нужный момент Сиотунас погасить огонь под котлом. Повторял потом мне, что она спрашивала, что понимают, почему мы отказались от предложения отца, потому что это было бы один только раз, а «тем временем она знает, что мы остаёмся здесь на длительное время, а она хотела бы быть всё время с нами!»
    Принялись мы активно за работу, упорядочили наши заметки, наладили фотоприборы и антропометрические инструменты.
    В дождь и вечерами – фольклор, записывание данных, рассказов, верований, сказок, поиск и приобретение музейных экспонатов. Кроме того, я с помощью детей собирал бабочек и жуков – за каждые 10 штук я им давал по одному сену (два гроша)!  Это предложение очень понравилось всему молодому поколению села. Вначале не доверяли, но когда первые несколько смельчаков получили свои несколько монет, начали собираться группы мальчишек и даже девчонок с просьбой получить чудесные баночки. Предполагали, что что-то есть особенное в том, чтобы насекомых складывать в эти удивительные баночки, в пробках к которым было прикреплено нечто, «похожее на сахар» - а это был цианистый калий, я его опасался давать детям,  чтобы случайно не соблазнились и не попробовали «заморский сахар».  Я заменил цианистый калий бензином, но итог был хуже, потому что насекомые, которых я собирал, увлажнялись и теряли форму. На отцов и матерей большое впечатление производили наши закупки у них музейных экспонатов: за старое барахло, хлам они получали сказочные деньги. На этой почве возникали даже недоразумения, когда они приносили мне совсем новые наспех сделанные предметы и требовали за них двойную цену, как за вещи, ещё не бывшие в употреблении. Сложнее всего было узнать что-то о культовых вещах, тем более достать их.  Те «инау», которые мы видели, были для нас пока недоступны. Нам не разрешали их даже фотографировать! Недоверие к нам не уменьшалось, а, кажется, даже возрастало. Обиженная на Бронися Сиотунас привела себе какого-то молодого айна, который даже не зашёл в избу, не поздоровался ни с кем, нам не представился, но сидя в тени в сенях на кровати девушки, наблюдал за нами непрестанно блестящими глазами.
    - Не обращайте на него внимания и, Боже сохрани, не спрашивайте о нём Спаньрама, поскольку он ухажёр Сиотунас. Родители должны делать вид, что они его вовсе не видят
    Парня не позвали даже на ужин, ел, что ему девушка украдкой принесла, вечером исчез, а с ним и Сиотунас, которая возвратилась только утром. Отец не сказал ей ни слова, а мать на мой неосторожный вопрос, что это за парень, ответила:
    - Какой парень? Здесь никакого парня не было, я не видела.
    Сиотунас убегала из избы, когда мы там пребывали, и с рвением полола или копала в огороде картошку, а хозяйка всё время злилась и огрызалась.
    - Что за муха её укусила? – спрашивал я Тародзи ; тот дипломатично молчал и покручивал серебряную цепочку часов, которые постоянно носил за японским ремнём, наконец ответил:
    - Она огорчается, что мало взяла с вас денег за проданные вещи… Если бы вы спали с её дочерью, то были бы вы ей родными, а так другое дело. Она очень огорчена!
    Для нас многое зависело от добрых отношений  с аборигенами, но объяснение Тарондзи нам показалось неправдоподобным и смешным.
    - Дело сомнительное! – доказывал Бронислав, - гостеприимство такого рода не так уж и распространено среди айнов. На Сахалине этого нет вовсе. Здесь, правда, обычаи несколько более вольные, так что могли супруги Спаньрам наш отказ воспринять как пренебрежение, но не в такой же степени… Здесь что-то другое! Лучше я пойду и узнаю обо всём от самой Сиотунас!
    Взял ей в подарок маленькие ножнички и исчез. Вскоре донеслись с огорода разговор и весёлый смех, к которым с любопытством прислушивались Тародзи и хозяйка.
    - Понятно, что это не… пояснял мне, смеясь, Бронислав. – С Сиотунас уже мир, ножнички приняла с большой благодарностью… Но дело несколько посерьёзнее.  Прекратился лов. Уже несколько дней никто не поймал ни одной штуки… Хотели устроить приветственное торжество в нашу честь и не с чего…  Исчезновение рыб можно объяснить… недовольствием богов нашим пребыванием!… Японцы распространяют эти слухи!.. Если сегодня вечером вернутся ни с чем, будут возноситься на берегу моря большие моления и будет поставлена новая «нуса»… Экас-тепа [58] («пояс стыдливости»), прозвище старшего родственника Спаньрама, уже послал гонца в соседнее село, Сикиу [59], к старому Самукус с просьбой совета, когда устроить моления и какое водрузить «инау»? Советы Самукуса всегда хорошие, его считают «таматкото» [60] - мудрецом. Ещё не пришёл ответ?.. Все взволнованы!
    Мы тоже заволновались и заинтересовались всем этим делом, ведь от положительного решения дела зависело и наше пребывание здесь и в какой-то степени судьба нашей экспедиции. Даже Тародзи  изменяло спокойствие и он всё время носил нам услышанные новости.
  - Спорят, когда должна состояться «нуса», потому что у них нет денег на сакэ, а без сакэ нельзя ставить «нуса»!
   - Одни жаждут, чтобы Номура подал нам сейчас, сегодня «толкооса» (прощальную трапезу), но Нентасик не соглашается, она говорит, что от вас они получили и ещё получат помощь!..  
    - Самукус долго не отвечает!.. Значит, будет плохо!.. Все много говорят!..
    Когда Номура возвратился с моря с вестью о неудаче в рыбной ловле, я попросил Бронися, чтобы он сказал ему, что мы тоже, как друзья, примем участие в торжестве, но сами не умеем ни рыбачить, ни ставить «инау», но мы хотим обеспечить необходимым для ритуала сакэНомура сразу повеселел, но этикет сдерживал его эмоции, надолго задумался, прежде чем пообещал нам поговорить об этом со старцами. Исчез и поздно за полночь вернулся крепко навеселе. Нентасик ждала его и была разгневана, и не разрешила дочери идти спать. Разыгралась семейная ссора. Долго и красноречиво говорил что-то ей Номура. Не отвечала, лёжа на мате лицом к земле; не помогли и просьбы, не дала ему ужин и вместо своей постели,  пошла в сени спать с дочерью. Расстроенный Номура жаловался нам, высунув голову из-за занавески. Но утром уже был мир. Номура торжественно нам сообщил, что наше сакэ принято и мы приглашены на торжество. А вот когда оно состоится, зависит от Самукуса. Никто из деревни не вышел в море на лов, - не полагается искушать богов перед жертвоприношением. К тому же может прийти приказ приношения жертвы прямо сейчас, и не полагается, чтобы в это время лодки были в море.    
    Воцарилось праздничное настроение. «Люди знающие» занялись пропаркой кусков дерева, предназначенного для «инау». От молодежи родственной Сиотунас, а было их где-то человек пять, мы узнали, что доверено сделать «инау» нашему соседу из дерева «утукани» [61]. Мы решили сходить, присмотреться к этой работе, а перед этим хозяин попросил нас, чтобы мы ещё проведали «каку-сонг-коцио».
    - Вы у него не были, а он у вас был… Сегодня здесь соберётся много людей! Лучше, чтобы он ни на кого не сердился…- многозначительно нам доказывал хозяин.  
    Надели мы свои европейские сюртуки и направились в японскую деревню. По дороге на минутку зашли к изготовителю «инау». Он сидел на топчане под окном и потом тоненько выстругивал стружки из куска размягченной на огне древесины. Кудри стружки создавали на конце древка нечто похожее на кудрявый клок волос.
    - Собственно эти стружки напоминают самих айнов! – заметил я Брониславу.   
  - Ну да!.. Некоторые из них ещё имеют бороды и вырубленные губы, глаза и носы… - поддержал меня Пилсудский.  
    - И являются посредниками между живущими на земле айнами и богами.
    - Так они утверждают!..
    - Нет ли у айнов данных о людских жертвах богам?
    - Не знаю. Не слышал такого и не спрашивал… Они слишком мягкие, миролюбивые!
  - Но мы будем вести в этом направлении поиски, может наступило здесь то же, что в Монголии, где когда-то приносили в жертву живых лошадей, а потом их заменили изображения на бумаге…
    Так разговаривая, мы очутились перед домом «каку-сонг-коцио». Он занимал чистенькую маленькую комнатку при офисе. Пригласил нас в офис, усадил на матах около «хибачи» [62], старался быть гостеприимным, разговорчивым. Но за его улыбкой скрывалась тревога и раздражение. Его жена довольно молодая и миловидная поднесла нам вскоре по маленькой чашечке горького чая и пододвинула на лаковом подносе с ножками пирожные. «Каку» ни с того, ни с сего переменил тон и потребовал от нас «бумаг». А когда мы ответили, что никаких бумаг у нас нет, кроме обыкновенного дипломатического паспорта и что везде его было достаточно для предъявления, когда я ему повторил, что он должен был получить из Саппоро касающееся нас распоряжение генерал-губернатора – грубо ответил, что никаких бумаг не получал,  и что мы оба должны сейчас пройти на полицейскую гауптвахту, а это значило, что мы попросту арестованы.  
    Я ответил, что и не подумаю слушать его, что мы находимся под опекой японских научных обществ, что на гауптвахту не пойдём без чёткого распоряжения из Токио.
    Он тогда смягчился и начал объяснять, что сегодня через деревню передвигаются военные, направляющиеся из Хакодате в Саппоро и что иностранцы не должны его видеть…
    Поскольку не хотим идти «под арест», он нам советует, чтобы мы не выходили вовсе на улицу, иначе будет плохо… Мы его заверили, что военные нас вовсе не интересуют и попросили, чтобы он дал разрешение на пребывание в Сираой в научных целях до времени, когда придут документы от генерал-губернатора.  Он смягчился и написал на куске промокашки, что такие-то и такие-то поляки («порондо» [63]) задержались в деревне Сираой и околицах для ознакомления с жизнью айнов. Наконец закончился этот неприятный визит, подслащённый фальшивыми улыбками и низкими поклонами.   
    - Нос не высовывайте из дома, особенно ночью, я вас остерегаю для вашего же добра… - наставлял, провожая нас за порог.  
    На улице встретили двух японцев, одетых по-европейски; они окинули нас быстрым и грозным взглядом… В деревне чувствовалось какое-то движение. Мы спешили вернуться, поторапливаемые средним сыном Спаньрама, которого отец прислал за нами.
    Парнишка не хотел говорить в чём дело. Его беспокойство передалось нам, особенно беспокоил нас Тародзи. Едва мы зашли в дом Спаньрама, явился «его величество» довольно приятной наружности, в тёмной европейской одежде и с красной повязкой на руке. Представился как корреспондент саппорской газеты, сказал, что слышал о нас от мистера Бэчэлора и пришёл проведать нас. Хорошо говорил по-английски. Спрашивал, как подвигается наша работа, как долго мы намерены пребывать в Сираой и куда подадимся потом. Уходя, советовал, как и «каку», чтобы мы не выходили на улицу, потому что присутствие войска и общее раздражение людей слухами может вызвать вооружённое столкновение.
    - Плохие времена вы избрали для своих исследований! – заметил с обычной улыбкой.
    - Кто мог предвидеть?..
  - Да, да… а лучше… не выходить ни сегодня, ни завтра утром! В армии свирепствуют болезни, четверо солдат умерло! – неожиданно добавил.  
    Во время разговора второй японец, по внешнему виду военный, сидел на пороге и внимательно прислушивался, но выйти не хотел и даже не отвечал. Этот визит на всех произвёл угнетающее впечатление. Спаньрам долго после их ухода сидел в задумчивости, дети и женщины попрятались по углам. Потом вошли два серьёзных айна, которых мы раньше не знали; их посадили на почётные места, а после церемонии приветствия мы узнали, что это представители Самокуси. Опоздание ответа объяснялось передвижением войска, никого перед собой не пускали. Самокус прибудет на торжество, которое состоится завтра, иностранцы на нём могут быть.
    Это известие всем вернуло радость. Спаньрам у меня одолжил одну йену и сразу же послал сына за сакэ, как бы чествовать богов, гостей и обмыть хорошее известие.  С большого ящика-ларца достал прекрасную старинную чашу, покрытую чёрным лаком, поместили её с восточного края очага, наполнили водкой, перед чашей поставили пять чашечек, тоже покрытых чёрным лаком, красно-золотые внутри. Среди них была и славная чаша на дне с золотым медведем, с которой пил сам хозяин. На каждую чашу был   положен «сохранитель усов» (ику-пасин) [64], деревянный мечик, с красивой резьбой и рисунком. Хозяин нарядился в великолепный узорчатый кафтан из ильмового волокна и уселся поближе к водке; налил одну из чаш «богам» и подал её своему старшему родственнику Экастепа, который был и старостой деревни. Тот принял чашу, торжественно гладя бороду, отвернул лицо в угол восточного окна, где стояли личные домашние «инау» [65]. Долго молился, вознося чашу вверх и опуская вниз, гладил бороду и мурлыкал молитвы. Номура тем временем налил вторую чашу и поднёс её своему старшему брату, который тоже стал гладить бороду, мурлыкать молитвы, макал край «сохранителя усов» в сакэ и капал на огонь, на раму очага, на воткнутые в пепел инау, которые были размером поменьше, после чего пал на колени в экстазе зажмурив глаза. Хозяин налил третью чашу третьему гостю и четвёртую себе… Теперь уже все мурлыкали молитвы, возносили вверх глаза, кропили водкой очаг, гладили длинные великолепные бороды…  Экастепа всё время стоял на коленях, уставивши взор в «инау», а рукой гладил бороду… В торжественной тишине избы, освещённой блеском огня, слышались лишь отрывки священных выражений… Тёплая звёздная ночь глядела в широко открытое восточное окно и далёкий шум морского прибоя сливался с молитвенным шёпотом и вздохами… Сидя с краю, вооружённые карандашами и блокнотами, мы старались не пропустить малейшей детали, сцены. Затем неожиданно за стеной послышались шаги,  в святом окне появились силуэты трёх японских солдат… Одновременно сняли с плеча ружья и в позиции «готовься!» вставили дула в помещения… Замолкло молитвенное бормотание, все замерли. Признаюсь, что в голове у меня промелькнули неприятные мысли, я вспомнил предупреждение «каку-сонг-коци» и советы корреспондента. Солдаты уставились взглядом прежде всего на нас…  Неприятное чувство возникло, когда они клацнули затворами… Мы делали вид, что записываем в блокнотах что-то и одновременно удивлялись мужеству айнов, которые ни малейшим жестом не проявили тревогу. Длилось это добрую минуту, а потом за окном раздался весёлый смех.      
    - Ох, уж напугали мы вас! – коротко бросил один из них по-японски.
    - Видите, что мы молимся, - ответил Экастеп.
    - Да, да, пьёте водку и делаете вид, что это для богов!...
    - А может и вы попьёте?..
    - Нет, нам нельзя! Мы на службе
    Выкурили папиросы и исчезли, как пришли. И снова ясные звёзды глядели на нас с высокого  неба через широко открытое «святое окно» и тёплое дыханье вместе с мощным гулом шло от моря.  
    По сей день помню и часто вспоминаю удивительное впечатление, которое произвело на меня это внезапное символическое появление в «святом окне» японских солдат!
    Не меньшее впечатление они оставили у айнов. Торжественные бородачи долго сидели без движения в своих чёрно-белых одеждах с жертвенными чашами сакэ. Только лишь когда сынок Спаньрама высунул голову из-под мата, закрывающего вход, и шепнул «ушли», они без слов вытянули вместе руки, и, поддерживая чаши «сохранителями» свои обвислые сивучьи усищи, опрокинули до дна свои чаши.
    Спаньрам вновь их наполнил.
    - Глядите-ка, хотели нас испугать! – отозвался первым Экастеп.
    - Не на тех напали!.. – рассмеялся один из молодых гостей.
   - Всегда, лишь бы только нам, айнам, докучать, слыхано ли дело, чтобы какие-то чужие прохожие заглядывали в дома людей через восточное окно, через которое даже родным заглядывать нельзя! – возмущался брат Спаньрама.  
    - Сколько-то теперь надо будет выпить сакэ, чтобы замазать этот грех! – вздыхал хозяин.
    С наполнением и опрокидыванием чаш дело шло всё глаже. Всё короче и короче были моления, всё быстрее движения. Хозяин открыл свой сундук – сокровищницу, вынул оттуда корону, вручную сплетённую со стружки, чёрную от старости и дыма. Водрузил он себе её торжественно на голову, и другие достали свои заветные короны или у кого не было одалживали у хозяина. В центре корон блестели амулеты: когти медведя, орлиные клювы, вырезанные из дерева, кости или рога, лисьи головы, волчьи, изображения рыб и черепах. Разговоры стали громче. Спаньрам хрипловатым голосом завёл песню. Бронислав поспешно записывал всё по-айнски. Тародзи переводил на русский язык. Рассказывал Номура в этой песне очень патетически о своём неудачном возвращении из Осаки и встрече с нами. Все признательно повернулись к нам,  и нам наполнили чаши этим отвратительным сакэ и мы обязаны были выпить [66]. Одного мы не могли умело сделать: ловко подвигать к этим «охранителям» свои усы, что, впрочем, нам любезно прощали.
    - Дай мне ещё одну иену. Сам видишь, что наделали эти проклятые японцы… Боги очень обижены!… - прошептал Номура, подойдя ко мне сбоку.
    Мигом сын Спаньрама слетал в японскую деревню с пустой бутылкой под мышкой. А в избе тем временем стало шумно: айны пели и кричали: один, перебивая другого, что-то оскорбительное, своё, излагал о японцах…
    - Давно ли держали нас в неволе?..
  - Позабирали наши рыболовные снасти и каждый айн должен был три дня в неделе работать на «даймиёса» [67] или не платить выкуп!
    - Половину улова отдавать японским господам!
    - Давно ли нас ни за что били, распинали между двумя столбами или вешали за волосы на виселице!
    - Или сейчас: захватили всю нашу землю и бессовестно выделяют нам на унизительные просьбы и писанину заявлений крохотные лоскутки, на которых еле-еле поместиться дом и несколько грядок картофеля!
    - А какие налоги за это надо платить! А за кусочек морского берега?! Ого-го!
    - Нос дерут оттого, что у них тело голое, т.е. без волос, словно поскрёбанные свиньи!..
     Хут! Хут! (фу!) – выкрикнули женщины.  
    - Они нам завидуют, что Ай-Ойна (Наивысший Святой Дух) [68] дал нам волосы, которыми мы обросли всюду, где надо… Ведь любят они наших волосатых баб, бегают за нашими девушками!
    - Вот именно! «Исенрамте» ! [69] – смеялись женщины.
    - Как у них три волосинки выскочат на морде, то их так они холят! Хотят быть похожими на заморских господ! [70] «Айну бота!.[71] (Вот так, айны). А нам не надо стараться, потому что мы, как и вы, и такими были веками! – обращались к нам.  
    Снова наполнили чаши и снова мы должны были гладить наши бороды и  пить это отвратительное сакэ.
    И чем бы закончилось это торжество, не знаем, ведь напряжение всё возрастало и передалось женщинам и детям, которых стали щедро одаривать «пачиес» из недопитых чаш [72]. Я уже был готов одолжить третью йену хозяину, который снова ко мне стал придвигаться на коленьях, но вдруг раздался стук в двери. Нентасик, высунувшись из-за мата, тревожно позвала мужа. Он выскочил во двор, тут же вернулся со снятой короной в руке и шепнул:
    - Полиция!.. Требуют разойтись!..
    «Старцы» с минуту молчали.
    - Даже нельзя погулять!.. – проворчал Самукуся. Подчинились и вышли, с явным сожалением оставляя недопитую водку. Гостей из Сикиу пригласил к себе Екас-теп.
    Наутро ученики местной школы устроили перед нашим домом патриотическую манифестацию: промаршировали с деревянными ружьями на плече, проделали несколько военных движений с ружьём. Очень громко и долго пели по-японски народный гимн. Половина учеников были айны, половина – японцы, руководил ими 14-летний Сакоци, сын Саретте «великого мудреца и приверженца японцев». Убедившись, что к их упражнениям мы относимся довольно спокойно, разошлись: часть пошла по домам, часть потянулась к морю, ведь перед установкой нового «нуса» должны состояться «игрища». Мы пошли за ними. Игрища заключались в беге, прыжках и метанию копья. Участие в играх принимала только молодёжь и выглядело это действительно живописно. Площадкой служил выровненный жёлтый песок, прибитый и утрамбованный жемчужным приливом, на фоне чистого лазурного неба и голубого зеркала Океана. Такие тихие, тёплые и солнечные дни здесь бывают довольно часто в начале осени. Красиво смотрелось метание копья, длинного дротика («оп»), который айны применяют при ловле крупной рыбы: дельфинов, китов, «меч-рыбы». Целью служил кусок трухлявого дерева, положенный в 30 метрах от кидающего. На старт становились по очереди молодые ребята, совсем нагие с узенькой полоской вокруг бёдер; они, подавшись несколько назад, бросали копья и дротики с размахом.  Толпа зрителей, преимущественно молодых женщин и детей с криками: «Ишири-Кураутце!», «Хотара!», «Исен-рамте», «Ирам-шит-нер!» - выражала своё восхищение или возмущение. Подальше на пригорке сидели спокойно бородатые старцы и серьёзно присматривались к играм. Напомнило мне это греческие игры. Торжество вчерашнего дня, о котором шли разговоры по деревне, якобы его прервали японцы с оружием, способствовало тому, что айны стали к нам  относиться настолько благожелательно, что разрешили нам не только фотографировать, но и кинематографировать свои игрища. У меня был кинематограф старого образца, огромная коробка из дерева ясеня, которая много времени забирала при установке треноги, но наши новые друзья терпеливо ждали и сколько надо повторяли все свои движения. Настроение в деревне было праздничным, никто не работал, кроме тех, кто был занят подготовкой «инау». Мы воспользовались этим и в обществе Спаньрама посетили несколько домов, расположенных по другую сторону речки Пец.  Между прочим посетили Саретте, местного «мудреца», любящего японские обычаи. Жил он, естественно, в доме на японский манер, украшенном японским полом с задвигающимися дверями и окнами. Сидел он под окном и читал японскую книгу. В углу избы мы заметили буддийское божество [73]. Это однако не мешало расположить по углам и за балками потолка и даже в самом «иконостасе» ряды старых и новых «инау» и «мудрец» обещал принять участие в сегодняшнем «нуса». Когда мы вошли, он одел на нос очки со стёклами без диоптрий, хотя у него было отличное зрение, судя по тому, что он был даже «высматривателем сельди» [74] в группе рыбаков. Но носить очки считалось признаком учёности. Жена его была японкой. С детьми дома разговаривал по-японски.   
    Его старший сын смотрел на нас насупившись, не хотел от нас ничего принять и с нами не разговаривал.     
    Перед наступлением вечера нам сообщили, что обряд «нуса» сейчас начнётся. Так что мы пошли к морю, куда постепенно сходилась вся деревня. На песчаной дюне, голой со стороны моря, поросшей шиповником, травой собралось несколько «художников, изготовивших инау», они привязывали «инау» к длинным кольям, в ряд воткнутых в вершину дюны. Куча совершенно голых ребятишек продолжали игрища, стреляли из малых луков, бросали дротики, бегали вокруг лодок, стоящих в ряд у линии прибоя. Смеркалось. На потемневших горах висели кучки чёрных туч, словно айнские чубы. Только над кратерами вулканов небо освещали затуманенные звёзды, словно там развеяло тучи горячее дыхание земли. На западе, за высоким мысом гасла заря, словно рассеянный золотой порошок, бросая нити слабого медного свечения на грани гор, на чёрные леса и силуэты тростниковых айнских крыш. Тропинкой со стороны деревни шагали старики в узорчатых длинных чёрно-белых нарядах, несли «инау» и ритуальную посуду, покрытую лаком: чаши, ковши и вёдра: каждый нёс самое лучшее, что у него было. Море шумело, бесконечно гоня длинные волны. Одинокий чужой челн спешил к берегу, то появляясь, то исчезая на белых бурунах. Иногда слышался гул проносящегося где-то поезда. Наконец собрались все хозяева, уселись в кружочек и начали совещаться, в какой последовательности размещать «инау». Каждый хотел быть первым, надо было хорошо всё продумать, чтобы никого не обидеть, не разгневать ни одного из «человека-богов». Руководил этим всем энергичный ещё не старый айн в тёмном кимоно с красными и белыми узорчатыми вставками на плечах. Нам он не был знаком, но подошёл и не представившись приветствовал нас «поглаживанием бороды и потиранием ладоней». Довольно высокомерно говорил нам, что поскольку рыбы мало, люди решили обратиться к богам, что этот обычай у айнов извечен, что будут пить сакэ, что он очень рад, что мы приняли участие в торжестве. Тем временем молодёжь расстилала маты перед «инау», расставленными на возвышенности полукругом со стороны моря. Такую возвышенность, поросшую травой,  не заливает морская вода. Это место очень ценное, оно подходит для церемоний и называется «масара».  
    - В начале будут молиться старики, потом молодёжь, - поясняют нам. Три бородача садятся поближе к «нуса» перед огромным «синтоко» (лакированным ведром), наполненным сакэ. Один из них произносит торжественную речь о богах, рыбах и людях. Молодой «подчаший» наливает сакэ в 4 чаши, стоящие перед тремя старцами, четвёртая – для божества. Кладёт на чаши 4 прекрасных «охранители усов».  Перед чашами преклоняют колени 4 старца и начинают молиться их лица, обращённы к небу и морю. Молитва, похожая на бормотание, скорее ворчание рассерженного медведя прерывается громкими выкриками. Голоса перемешиваются, сливаются в бурный речетатив… Из разных домов приносят немалое количество сакэ. То, что пожертвовали мы, только малая часть водки. «Подчаший» сливает всё в это общее «синтоко», а «черм пач» переливает сакэ в опорожненные «чарки». Время от времени водкой кропят «инау». Потом новые 4 бородача садятся рядом с первыми, опять долго молятся, гладя бороды и протягивая ладони… Встают, возносят чаши к небу… Садятся. Снова пьют, молятся, пьют, окропив «инау»: на самой верхушке, где находится первая корона кучерявых стружек и посредине, где иногда рисуют уста и пониже, там, где начинается «нога». Кропят довольно скупо, больше пьют сами. Молодёжь с нетерпением ждёт своей очереди и внимательно следит, чтобы не было злоупотреблений. Наш хозяин осмотрительно оставил большое ведро подаренного нами сакэ для «тяжёлых богов». Им будут молиться он с Экастепом. Торжество закончилось поздно ночью обыкновенной пьянкой, когда водку раздавали всем, даже женщинам и детям. Взошёл высоко над морем месяц и осветил серебряным светом как во времена Анакреона [75], великолепный поход по домам пьяных стариков, ведущих их разморенных,  орущих женщин и нагих подростков.
    С определённой тревогой мы ждали утра, не зная, какие последствия могут быть после таких молитв. Хозяйка разделяла наши опасения и когда солнце садилось, всё чаще выходила во двор, и прикрыв глаза рукой,  вглядывалась в голубеющее вдали море. Прибежал наконец один из мальчишек с известием:
- Плывут!..     
    Вся ребятня с Сиотунас во главе, а за ними жена Спаньрама побежали к морю. И мы тоже пошли. Половина деревни стояла на дюне, где белели вчерашние «нуса» и всматривалась в безбрежье Океана. Мы там ничего не узрели, но аборигены утверждали, что рыбаки возвращаются, что вскоре будут здесь, потому что начался «большой прилив». Действительно, огромные волны всё выше вздымались. По морю протянулась грозная фиолетовая полоса и на ней наконец мы заметили чёрную точку, потом ещё и ещё одну – наконец всю флотилию приближающихся челнов. Вскоре мы могли различить уже вёсла. Пенящиеся волны то возносились, то опускались, челны тоже то исчезали, то поднимались на волнах. Уже были совсем близко, видели мы людей, их лица, но рёв моря заглушал их голоса. Прилив поднял их высоко, на десятки метров и бросал их на берег с сокрушающей силой водопада. Я стал сомневаться – смогут ли пристать к берегу.
    - Пристанут! – улыбнулся Тародзи.
    Челны держались на воде косым рядом. От первого нас отделяла лишь одна волна. Собравшиеся на берегу разбились на группки вдоль берега. Огромная волна подхватила первую лодку и с рёвом поднесла её к нам. Рыбаки, легко орудуя вёслами, словно крыльями, удерживали судёнышко за пенной волной. Я дивился ловкости и хладнокровию рыбаков. Пенная волна упала на берег, сбросила с себя судёнышко у наших ног и с шипением разлилась по берегу. Тут же рыбаки выскочили с лодки и потянули её за нос к берегу.  
    Парни поспешили им на помощь, прицепили к прикреплённому носу судна кольца длинный трос стоящего поодаль коловорота.  
    К шестам впряглись тут же и старые и молодые. Рядом с волосатым, словно Сатир, стариком шла полунагая женщина с ребёнком на плечах; её обвисшие груди мотались со стороны в сторону; за ним шёл совсем нагой как будто отлитый из бронзы юноша, далее девушка с набедренной повязкой с вытатуированными на губах усами и синими рисунками на вытянутых руках, за ней пожилая женщина, почерневшая от работы и такой же татуировкой на губах, щеках и плечах с прядями волос, спадающих на увядшее лицо…
    Все напряженно работали всем телом, погружая жилистые ноги глубоко в песок… Работа в каменном веке!.. Малые ребятишки в это время подкладывали колодки под дно лодки, рыбаки волокли судно за борта… Пока набежала вторая волна, судно уже безопасно стояло на  суше на подъёмнике. Спаньрам торжественно выкладывал из лодки добычу и клал в короба.
    Повезло! Кроме мелкорыбицы удалось схватить две рыбы-меч столь крупные, что должны были четвертовать на море, чтобы уместить в две лодки. Молодёжь понесла добычу домой, куда и поспешил Спаньрам с осчастливленной Нентасик, которая тащила медвежью сумку с высохшей головой лисы, убитой год тому назад. Эту торбу вешают всегда на носу судна, отправляющегося на рыбалку, ибо она приносит удачу.
    Добычу через «святое окно» подали из двора хозяину, он же её развесил на крючьях вблизи от окна. Наполнили котлы водой и начали готовить обильный ужин; в это время один за другим входили в дом соседи, которые не принимали участия в ловле или которым не повезло на море; каждый получил кусок рыбы, соответствующий численности семьи и хорошему взаимоотношению с хозяином.  
    -  А всё потому что я помолился «тяжёлым богам».  
  - Они вас любят! – заявил любезно Спаньрам. События последних дней очень  сблизили нас с аборигенами. Рассказывали с каждым днём всё более приукрашенные легенды о нашей отваге, симпатии к айнам, щедрости…      
    Везде нас приветствовали доброжелательной улыбкой, с восторгом повторяли наши шутливые ответы, охотно показывали нам свои семейные сокровища: лакированные чаши, старинные сабли из рога, кости или дерева [76], древние ценные амулеты. Даже цены на них снижали. Слава о нас гремела вокруг. Пользуясь этим, мы посетили соседние селения Сикиу, Сатай, Мицибики, Кусун, Утоканбецу [77]… Везде нам сопутствовал Спаньрам Номура или же посылал кого-либо из своих, наконец рекомендовал какому-нибудь родственнику «хорошему человеку».. Так что мы пребывали постоянно в атмосфере доверия и дружбы. Правда, всегда нас сопровождал в таких походах «каку-сонг-коцио» или его помощник, что нам несколько портило настроение, но айны умели как-то от него избавиться, так что хоть несколько часов, но мы работали без присмотра. Вот тогда раскрывались рты и сердца. Наши заметки росли как на дрожжах. Б.Пилсудский тщательно записывал загадки, песни, сказки и легенды. Я рисовал, фотографировал [78], снимал на кино, проводил родовые исследования, экономические, обрабатывал таблицу «родства…» [79].    
Одного я не мог предпринять, не было для этого соответствующих условий: не мог я делать антропологических измерений, исследования оволосения.  Для этого нужно было отдельное помещение, хотя и айнам не была присуща стыдливость от обнажённого тела, они считали неприличным в чужом доме снять с себя одежду. Я вынужден был носить свои исследовательские принадлежности из избы в избу и то не был уверен, иногда каприз айна портил настроение и он не хотел ни за какую плату, даже за водку раздеться. После нескольких попыток я должен был отказаться от намерения, потому что о полученном однажды отказе узнавали другие и известие молниеносно распространялось, создавая «моду на отказ». Каждый хитро напрашивался, чтобы его измерить, а когда доходило до дела, ставал вдруг на дыбы. Я впрочем не очень настаивал. Местность была сильно японизирована не только по вопросам, касающимся обычаев, верований, но и в типовом смысле. Не было семьи, где бы ни было примеси японской крови, многие из них гордились японским происхождением. Много было смешанных браков. С другой стороны предание гласило, что во время крепостного права, ещё не столь давние, айнские деревни обязаны были поставлять японским проезжим чиновникам айнских девушек на одну ночь, совсем так, как это было когда-то в Сибири. Всё это подсказывало нам, что следует для лучшего исследования расы перебраться в глубь края, подальше от селений, лежащих вдали от морского берега и торговых путей [80]. Решено было начать с долины реки Сару [81], от села Пиратори, одного из больших айнских поселений [82]. 
    - Там уже начинается «лесное хозяйство» наших предков. Но жители Сару – разбойники и их больше всего сидит в тюрьмах в Саппоро! – поучал меня дядя Екастер. Нентасик, Исиуци и многие другие женщины открыто признались, что они надеются, что мы поженимся на их дочерях и навсегда останемся здесь. Спаньрам почесал затылок и сказал, что если уж так должно случиться и мы его покинем, так это не должно произойти «так просто», должно состояться прощальное торжество. По этому поводу попросили нас отложить отъезд на несколько дней, потому что нужно получить саке своего приготовления. Не годится, чтобы великое торжество состоялось исключительно на купленном у японцев саке!   
- Боги предпочитают саке айнского производства, - утверждал старший брат Спаньрама.      
    Мы ждали назначенного дня, не переставая наведываться в близлежащие деревни. Были мы на рыбалке и знакомились с орудиями лова – неводами, засолочными помещениями, сушилками и сторожевыми будками на высоких столбах, откуда высматривали появление косяков сельди и сардин (иваси) [83].
    Наступил, наконец, день отъезда. С полдня уже никто не ушёл на ловлю рыбы, а все собрались в самом большом в деревне доме – Екастепа.  
    Какая это была пьянка!.. Я убеждён, что об этом дне легенда и сегодня живёт среди жителей юго-восточного [84] побережья Йессо [85]. Мы сами купили водки на 25 йен (50 зл.), а айны насносили её сюда целое море. Поминутно являлась хозяйка или хозяин с ведром белой рисовой «самогонки», отвратительной на вкус, но при употреблении ошеломляющей из-за присутствия в ней «фузии». Бородачи и хозяева расселись вокруг очага. Нас, разумеется, посадили на первом месте; затем кругом поместились женщины и молодёжь, а за ними мельтешила непоседливая гирлянда голой ребятни. На них ежеминутно покрикивали,  и поначалу всё же было довольно серьёзно и тихо.  Все, и мы, торжественно гладили бороды, молились за «близких и далёких», «лёгких и тяжёлых» богов, кропили саке на все домашние «инау» и целый ряд новых, воткнутых в очаг.  «Почётные» из первого круга одели на головы со стружки короны и тогда, после троекратного кряканья Спаньрам отличным басом пропел снова гимн в нашу честь. Когда он  рассказывал о нашей встрече в Хакодате, искренне был растроган и в раскосых, как у серны, чёрных глазах заблестели слёзы…   Когда пел о жертвоприношении, совершённом нами «тяжёлым богам», после чего наступила «вечная удача морской ловли», - похвальное покашливание распространилось на весь круг, а когда закончил пожеланием, чтобы наш отъезд оказался непродолжительным и чтобы мы снова к ним возвратились и уже навсегда, женщины начали хлопать в ладоши, а мужчины выкрикивали: «айо-ро-ропе!»   
    Ещё речь держал Экас-тепа, старший Спаньрам, ещё несколько достойных айнов… После речи каждого мы все кричали: «паресекоро!» или «хотара!» («Да здравствует! Ура!») и пили, торжественно поднося ус к «охранителям усов».  Уже и мы овладели этим мастерством! Речи становились всё цветистее, всё длиннее, всё пламеннее… Много в них говорилось о братстве, о спокойствии умных и злобе глупцов… Пришло время, когда Бронислав должен был на всё ответить. И он тоже покашлял трижды, как заведено, и начал прекрасную речь на айнском языке. Замолк смех и писк среди молодёжи. Говорил Бронислав о доброте и гостеприимстве айнов, о их давнем могуществе и славе, когда все острова юга и севера были заселены айнским народом, столь многочисленным, как звёзд на небе! [86]..  
    - Мало вас, но помогайте друг другу, любите и будете сильными и счастливыми, такими, словно вас много!… «Хотара айну!» - закончил речь свою. Минуту стояло глубокое молчание, потом опрокинули чаши. Экас-теп поднял свою чашу, сняв с головы свою корону и одел её на голову Бронислава. Спаньрам то же проделал со мной. После чего в продолжительной речи Экас-теп заявил нам, что их братья, что нас приняли в племя…
    - Известно нам, о Брони-куру, как защищаешь нас перед оросами (русскими) на Крафту (Сахалине)!..[87]  – обратился к Брониславу. – Будь же благословенен!..
    Раздались крики, рукоплескание, песни. Женщины за нашими плечами создали большой круг и, приседая, покрикивая, станцевали «святой танец».  А мы всё пили и пили, иногда передавая за спину, в тыл, женщинам и юношам недопитую чашу («пачьесь»).
    Соседи, гладя бороды, клялись друг другу в вечной дружбе, клялись и нам все присутствующие в круге. Расчувствовавшись, плакали, лилась потоком саке под «охранителями усов», веселье, крики, писк, песни. Уже и не придерживались очерёдности: пил кто с кем и когда хотел.
    Наконец Экастеп соскочил и окружённый женщинами стал танцевать «танец медведя». Другие тоже подались в пляску и весь дом загудел в подскоках, в медвежьем рычании… у каждого была пара, и они подпрыгивали, порыкивали и царапали партнёра когтями… Меня избрал для танца Экастеп, Бронися – Спаньрам. Уставшие, садились мы, чтобы подкрепиться саке. Женщины и девушки не приседали. Старики тоже долго не засиживались и срывались в танец, глядя на своих ошалевших жён. Станцевали мы и «танец вороны», второй «танец медведя», а потом подвижный «танец оленя». Некоторые старики уже попадали на землю. О них заботились женщины… Один Экастеп «обтанцевал» неустанно все углы и всех богов… Молодёжь гуляла где-то за избой, оттуда доносился их смех и песни. Трещали поломанные кусты на огородах…
    Повсеместное возбуждение было столь огромным, что порошок магнезии, зажжённый мною для фотосъёмки, не произвёл большого впечатления.
    - Пусть грабят! Пусть жгут! – Им всё можно… Они свои, наши! – переговаривались серобородые, сопротивляясь жёнам и сынам, старающимся увести их по домам.
    - Штрафуем вас на ещё одно «синотко» (ведро) саке! – бормотал Спаньрам, хватая меня за руку.
    - Завтра, завтра! – успокаивала его жена. – Пошли домой, уже все расходятся!
   - Замолчи! Кто ты такая? Ты – вообще ничто! – Ты - «самамбе» [88]. Умеешь только прижиматься к мужчине… Оставайся здесь!.. Я желаю саке! – ревел айн, вырывыаясь из рук женщины. Но женщины солидарно вытаскивали своих властелинов из избы, отравленной алкогольным угаром. Остались только те, что ни ногой, ни рукой не могли пошевелить. На следующий день в полдень мы отправились поездом до станции Хаякита [89], провожаемые с овациями айнами половины всей деревни, вторая половина уже с рассветом уплыла в океан на рыбную ловлю.
    В Хаякита мы переночевали в маленькой японской корчме. Этого же дня мы наняли верховых коней и проводника, а наутро тронулись через леса в Пиратори. Дорога, похожая на наши полеские или волынские [90] земли, легла через глухую лиственную чащу. Огромные дубы, буки, клёны, вязы и орехи, а где повлажнее – ольха и пихта, высоко соединялись кронами, как готические арки. Плющ и разные вьющиеся лианы, мощные пни создавали непроходимую дремучую глухомань. Впрочем, между деревьями были довольно большие расстояния, если не заполнялись эти площади зарослями огромного папоротника, шиповника, фундука, дерна, которые достигали размеров наших груш и яблонь. Листья этих прекрасных деревьев были пурпурной окраски, которая словно пламя пожара светилась во мраке леса. Айны считают сумаки деревьями ядовитыми и избегают оставаться в их тени и обнажёнными никогда не ложатся вблизи их на ночлег. Дорога была пустынна. Один только раз между деревьями промелькнула стайка пёстрых ланей, вспугнутая топотом наших коней. Первый раз встретилась нам деревенька, где-то в 40 километрах от железной дороги, кажется, над рекой Мукава, в долине, среди лесистых взгорий. В деревне проживали обращённые в протестантскую веру айны. Во главе их стояла молодая женщина, умеющая читать и писать по-айнски и даже немного по-английски. Поздоровалась с нами как со старыми знакомыми, потому что мистер Бэчэлор писал ей о нас и советовал помочь налаживанию отношений с айнами. Немного мы призадумались, не остаться ли нам в этом селении на какое-то время, но здесь всё-таки было  слишком много всего христианского. До Пиратори осталось всего каких-то 30 километров.  Мы переночевали и завтра в полдень уже были на берегу реки Сару, что значит «травянистая» [91]. Действительно вдоль реки тянулись луга, на которых впервые мы увидели стада коней и крупного рогатого скота красной масти. Айны в давние времена, ещё перед приходом японцев [92], слыли как животноводы, содержащие коров и коней. Позже обеднели, стада эти истощились и японское правительство привезло племенных кобылиц и жеребцов из Австралии и Монголии. Селение тянулось вдоль возвышенности у речной долины; камышовые дома были побольше, их каркасы были из лучшего, чем у приморских айнов, дерева, но японского «налёта» было меньше. Единственное жилище, в котором мы задержались, было построено по-японски, из досок, но покрыта была крыша по-айнски. Сразу после нашего приезда, появился староста, важный Пенри, о котором мы были наслышаны ещё в Хакодате [93]. Я в жизни ещё не видел столь обросшего человека, не чета ему даже известные волосатые люди, встречаемые мною среди кавказских армян. Борода его начиналась сразу под глазами; подвязанная грязной тряпкой шевелюра космами спадала на лоб; из ушей и ноздрей вырастали целые кусты жестких волос, отдельные волосины торчали из ноздрей мощного носа, ресницы касались бровей, а брови походили на огромные усы. Шерсть покрывала руки и ноги, а из-под расстёгнутого на груди кафтана торчали рыже-седые медвежьи клочья. Я был в восторге, но и Пенри был в не меньшем восторге от нашего знания айнского языка.
- Зачем же вам было брать столь дорогих проводников!.. – спрашивал, сверкая глазами, скрытыми волосами. – Только выброшенные деньги... Я обо всём сам бы мог вам отлично рассказать! Я всё знаю, я здесь наистарший… Я помню ещё сёгуна Токугаву [94] и бунт Эномото [95] в Хакодате – помню… А мой дед знал даже самого «Йоцицине» [96] (Ёшитсуне – XII век) и у него есть от него сувенир, очень ценный сувенир! И мистера Бэчэлора знаю, и знаю мистера Ландора [97]И был я в Токио, и на Карафуто (Сахалине)… Здесь у меня все останавливаются и вы, наверное, тоже! [98]
    Мы пообещали, что посетим его и поговорим об этом. Попросил одолжить 1 йену, чтобы он смог достойно приготовиться и нас принять. Не хотели мы отказываться от него, но сразу заявили ему, что мы наймём отдельный дом, где сможем обустроить антропологическую лабораторию и тёмное помещение для проявления фото. До того я ограничивался чёрно-красной палаткой, но это было очень неудобно. При помощи нашего переводчика, который принадлежал к роду Сираой и не обращал внимания на гнев Пенри, мы нашли себе без труда помещение, оставленное без хозяев на всё лето, ибо они нанялись на ловлю сельди у японских предпринимателей. Мы им заплатили за проживание, купили несколько матов, нужную посуду и прекрасно устроились. Стоило нам это намного дешевле, потому что рыбу и дичь мы могли приобрести у айнов, а муку, сухари, сахар, чай мы привезли с собой. Мы слышали, что за готовое питание здесь содрали бы с нас гораздо больше, да и Пенри драл бы с нас три шкуры. Ублажили мы старика, купив у него какие-то безделушки и обещали сделать «молитву тяжёлым богам», если разрешит себя измерить и сфотографировать! Наутро явился разодетый в наилучшее своё кимоно из берёзового лыка с красно-чёрно-белыми узорами. Очень удивился, когда мы его стали просить, чтобы снять одежду. Долго не решался, наконец уступил, но с условием, что проведём и вторую молитву «к тяжёлым богам». И ещё мы выторговали, чтобы разрешить себя измерить. После этой «операции» тяжело вздохнул и спросил: зачем нам это? Сказали мы, что хотим узнать, являются айны «сисиам» - т.е. японцами, или фуресисиам (красными японцами, европейцами)?  
- Айну боата! (Ах!..) Понимаю: если мы окажемся «вами», то вы эту землю заберёте! – крикнул. Тщетно мы старались выбить это из головы. Не поверил нам и закончил обещанием, что ничего не скажет японцам, поскольку их не любит, а когда был на Карафуто, так ему там россияне очень понравились… Но молчание – это очень болезненная вещь! Она крутит, крутит в животе и он всё время должен будет молиться «тяжёлым богам».  
    Мы ему не отказали в помощи на эти «молитвы», но с условием, что нам будет доставлять людей для измерения и фотографирования.
    -    Сколько за это дадите?..
     -    Каждому измеренному дам серебряную йену, а тебе 10 сен (20 гроши).   
     -    А женщины вам тоже нужны?
     -    Конечно, и женщины!…
    -   Я сейчас же пришлю вам мою жену! Не слишком ли стара? Хотя  она и старо выглядит, но она в три раза моложе меня!..
    Долго нам рассказывал, что ранее, давно, имел и три, и четыре жены сразу, а теперь хватает ему и одной. В тот же день ещё мы измерили жену Пенри и мужа его золовки, Яку, а на следующий день пришла и сама Яку – молодая красивая женщина. Благодаря энергичной пропаганде Пенри у нас не было недостатка в желающих измериться, хуже было с женщинами, не хотели раздеваться, хотя и не прятались, хотя мы их встречали на работе и дома только в набедренных повязках, или на берегу, полоскающих или отбеляющих волокно вязов и ильм для ткацкого дела. Но самые большие трудности встретили мы с приобретением волос; даже мужчины не соглашались лишиться малейшего клочка, а ведь пробы волос нам нужны не только с головы, но и из других мест, где они росли. Нам это было очень нужно, ведь речь шла об оволосении айнов, а при изучении оволосение оказывалось намного выше ранее нам известных данных. Встречались среди них особи, обросшие такими густыми, а главное длинными волосами от пояса, что и вправду подумаешь, что это фавны, сбежавшие с давних греческих и римских картин.   У некоторых на крестце были пряди длинные, вьющиеся в форме хвостика. Эти волосы росли очень странно, неровно, пучками, разбросанные по рукам, ногам, животе… На груди их было меньше, чем на плечах. У женщин на груди их не было вовсе.  У обоих полов сильное оволосение начиналось где-то лет с 30-ти. Самая малая примесь японской крови сильно влияла на уменьшения оволосения. Со временем мы так напрактиковались, что уже при не очень тщательном исследовании родословной смешение это подтверждалось. Не столько форма черепа и скелет, не столько цвет кожи – белый и румяный у айнов и только жёлтой у японцев – не столько разрез глаз и зубы давали нам соответствующую информацию, сколько характер мускулатуры, телосложение. Мышцы и их расположение у японцев имеют какую-то плоскую форму, а у айнов они похожи на канаты, свиваются в узлы, на манер европейских.  Фотография обнажённого мускулистого японца рядом с айном сразу выделяет эту разницу, а с другой стороны сравнение айна с европейцем неизменно выявляет их расовое родство. Эти вещи очень меня интересовали: я не жалел времени и усилий, чтобы сделать как можно больше измерений. Волосы мы добывали украдкой, пряча ножнички в антропометрических инструментах. Впрочем, по мере увеличения числа измеренных, появилась даже мода на замеры. Начали предлагать измерить себя даже молодые женщины, что прежде было редкостью и приходили только с мужьями. У нас был даже конфликт по этому поводу с одним молодым айном, невеста которого вопреки его запрету пришла и дала себя измерить. Он пожаловался Пенри и он «приговорил» нас к молитвам за «тяжёлых богов». Б.Пилсудский в свою очередь собирал богатый «урожай»: легенды, старые песни, верования. Поначалу Пенри пробовал всякие рассказы монополизировать, но вскоре мы убедились, что он повторяет уже рассказанное им мистеру Бэчелору, или переделывает всякие истории из школьных японских учебников, убеждая нас, что это самые настоящие айнские сказки… Так что мы стали искать других сказочников и знатоков былин… Пенри интересен был в лесу, где нам показывал разные капканы и самострелы, которые ставили айны на диких зверей. Охотно рассказывал о древних обычаях охотников, толковал значение волчьих, собачьих и медвежьих «нуса». Я очень хотел достать для музея [99] несколько высушенных звериных «лбов», посаженных на шесты и украшенных стружками. Правоверные сираояны и слушать не хотели о таком святотатстве, но бывалый Пенри разрешил эту проблему очень просто:     
- Знаешь, где стоит «Нуса»? Ночью там никого нет, потому что там кружат духи… Если же я в то время, когда ты там будешь, буду молиться «тяжёлым богам», то и я, и он не будем знать, что там случилось, мы будем заняты – он слушанием, а я бормотанием!..
    Ясное дело, что для такой горячей молитвы нужно большое количество саке. Всё шло отлично, мы планировали начать экспедиции в ближайшие деревни, но вдруг всё переменилось. Нас стали избегать, их посещения стали редкими и короткими. Один только Пенри ещё приходил, но и он становился всё более молчаливым. Тщетно мы хотели узнать, что бы это значило, посылали узнать что-то Тародзи. Он брал деньги вроде бы на покупку саке для развязывания языков, но вернувшись, только улыбался и плёл нам какие-то побасенки о волшебнице Рупесте, которая  запрещала разговаривать с иностранцами. Началась у нас вынужденная безработица.
    Как-то однажды вечером появился неожиданно Пенри и сказал, что если мы купим у него «икоро» (меч) самого «Ицицине» (Ёшитсуне), то он нам раскроет причину нашего опасения.
    - Только «икоро» - это большая «святость», семейное сокровище… Я его ещё никому не показывал и стоить он будет дорого!
    Поторговавшись, мы согласились за него «полконя» (25 йен) [100], десять йен мы дали задатка, завтра утром остальное, после осмотра. Кроме того, бутылку саке мы вылили в «синтоко», употребляемого нами при обыкновенных молитвах к домашним «инау». Несколько хороших чарок развязало язык Пенри. Начал он тихим шёпотом:
- Видите ли, тут приехали два японца, говорят, что аж из Хакодате… Они очень любопытные, интересуются, чем вы заняты, выспрашивают и вечерами подсматривают в окна… Они очень сердятся на людей за то, что они ходят к вам!.. Люди боятся. Я – так другое дело, я бывал в Токио, в Хакодате, в Саппоро, на Карафуто… Ко мне сюда все «нишпа» с севера и юга приходят, я не боюсь, но бедный айн всего боится! Потому что такой господин с зонтиком. Он знаком и с «каку-сонг-коцио», и с береговым надсмотрщиком, и с лесным, даже с самим губернатором! Он может сильно навредить! И я вам скажу, вы лучше поезжайте в Рупесте к этой известной колдунье… Она вам много интересного поведает и увидите там новое «инау», каких больше нет нигде… А здесь… вот купите моё «икоро», а больше ничего интересного здесь не будет!..
    Прищурил глаз и понимающе закивал головой. Это было обидное известие, что-то видимо случилось, что грозило нам полным параличом работы. Решил написать в посольство с просьбой убрать появляющиеся на нашем пути препятствия, а тем временем выехать куда-то подальше от незваных опекунов и стал договариваться про лошадей с тем же обидевшимся женихом, который сам у меня попросил прощения и сам пришёл с предложением дать лошадей для верховой езды. Уже даже был назначен день отъезда, мы заплатили задаток, когда в полдень неожиданно явился Спаньрам. Был уставший, голодный и посадили мы его обедать. Радость встречи отравляло нам присутствие Пенри, который появился вместе с нашим приятелем и не отходил ни на минуту. На наши вопросы о знакомых, родных, о сираойских делах и другом Спаньрам отвечал неохотно, неполно; ясно было, что он что-то скрывает, чего не хочет говорить при Пенри, так что мы предложили ему идти поспать, ведь он всю дорогу шёл пешком и очень рано встал, а сами мы терпеливо ждали, когда уйдёт этот Пенри. А он нас пригласил на смотрины «икоро», которое оказалось обыкновенной лихой японской саблей в старой потёртой оправе. Лезвие даже было не стальным, а железным и гнулось в руке как жесть. Пенри пытался нас заверить, что именно такими были древние японские мечи. Мы даже не притворялись, что верим ему, заплатили ему, как договорились, деньги и попрощались с ним. Хотел нас сопровождать под предлогом, что такое ценное сокровище «икоро» должно быть доставлено на место им самим. Мы категорически ему отказали, дав ему отступного одну йену. Тародзи мы послали к проводнику напомнить ему, чтобы на послезавтра приготовил коней, а сами поспешили домой. Бронислав обошёл вокруг избы, чтобы убедиться, не подслушивает ли кто, а я разбудил Номуру.   
    -  Мы сейчас одни. Говори, приятель!
   - Для того и пришёл сюда, - прошептал, садясь на мат. – Слушайте! Идёт война!.. О вас говорят, что вы являетесь военными шпионами. Что ты – обратился ко мне – своею жёлтой машиной фотографируешь везде план местности, что сюда с кораблями придут русские и они «ороси» эти места захватят, а людей поубивают, что вы им даёте наводку… [101]  Поэтому, говорят, вас нужно убить, у вас конфисковать всю вашу писанину, фотографии и кинокадры [102], чтобы ничего из того, что вы видели, не дошло до людей… А потому не езжайте в Рупесте, потому что это далеко в горах и японцы на вас там сделают засаду. А потом что? Свалят всё на разбойников и всё… Лучше возвращайтесь к нам, в Сираой, где все вас любят и тоскуют за вами!… Вот для этого я пришёл, не езжайте в Рупесто, не езжайте!..
    Он был очень взволнован и мы, кстати, тоже, не столько его предупреждением, сколько этими 60-тью километрами пути, которые преодолел Спаньрам, чтобы предостеречь нас от опасности. Когда мы начали ему выражать своё сомнение, касающееся японских намерений, Номура буквально стал нас умолять:
    - Послана за вами не обыкновенная полиция, а пострашнее. Здесь сидит такой, говорят, жандарм!
    - По какому праву? Откуда? Что мы такого делаем?
    - Не знаю. Война, говорят… Пишут в газетах…
    Мы так основательно были отрезаны от мира, что известие это свалилось на меня как гром с ясного неба.
    - Э… Война если и будет, то не скоро, а полиция, которую за нами послали, будет лучшей, потому что более разумной… Мы ничего такого не делаем, чтобы у нас была необходимость скрываться!… Сейчас я напишу в Саппоро и вышлю фильмы с просьбой, чтобы их проявили и убедились, что там ничего нет, кроме танцев, игрищ и обыкновенных «каракты», ткания полотна, возвращения рыбацких суден и установления «нуса» [103], - убеждал я.
    Спаньрам, казалось, не был этим удовлетворён. Утром ушёл, одарённый нами, умоляя до последнего, чтобы мы никуда не подавались в глухие углы страны. В Пиратори уже нам было делать нечего. Посоветовавшись с Брониславом, мы решили не прерывать работы по причине ни на чём не обоснованных страхов, в Рупест пока что не ехать, а подвинуться подальше на восток, в районы Кусиро или Немуро, где было второе по величине серьёзное скопление айнского населения.  Так что мы задержали свой заказ на коней с тем условием, что нас  повезут не в горы, а в долину реки Сару.
    Мы были заняты составлением плана и подготовкой к путешествию, но вдруг завалился Пенри с криком:     
    - Правительственный гонец! Вот вам письмо.  И протянул нам большой конверт с государственными печатями. Несколько удивлённые и взволнованные мы срочно вскрыли конверт. Консул из Хакодате писал, что по поручению посольства сообщает нам, что мы должны немедленно приостановить экспедицию и возвратиться в Токио. Тогда я сообщил погрустневшему Брониславу:
-    Да!.. Война России с Японией. Что же она принесёт Польше?! [104]

Публикуется по изданию:
Wacław Sieroszewski.
Wśród Kosmatych Ludzi.
Warszawa, 1927.
Перевод с польского яз. И.Ю. Сирак.

Подготовка текста и публикация В.М. Латышева.

Написание и произношение топонимов и имён собственных
уточнены  Коити Иноуэ.

ПРИМЕЧАНИЯ:
[1]. Впервые  очерк  В. Серошевского  "Среди лохматых людей" опубликован в 1926 году одновременно в трех газетах (Czas №№ 228-238 в Кракове, Świat №№ 41-46 в Варшаве, и Wiek Nowy №№ 7589-7615 во Львове / Лемберге Все это позже воплотилось в отдельную книгу в 1927 году.
[2]. По всей вероятности, Тадеуш Сильвестр Кожон (1839-1918), историк, специалист по истории Польши 18 века и истории войн и торговли, приговоренный за книгу “Цари – преступники  России” к смертной казни, замененной позже на ссылку в Уральские горы (Уфа в Башкирии и Оренбург); его квартира в Варшаве служила местом встреч лекторов – интеллигентов с Kursy Naukowe, курсов, стоящих на втором месте (после Szkoła Główna, “Главной школы”, частного польского университета в Варшаве; член Польской Академии Наук.
[3]. Стефан Жеромский (1864-1925), выдающийся польский писатель – романист, одна из значительных фигур в польской литературе (безуспешно состязавшийся с Владиславом Станиславом Реймонтом за Нобелевскую премию в литературе), друг Бронислава Пилсудского. Пилсудский жил в доме Жеромского в Закопане после его возвращения с Дальнего Востока. Жеромский сделал его героем одного из своих романов (Uroda zycia,) и написал несколько прекрасных страниц, посвященных Пилсудскому,  в  мемуарах о своем сыне Адаме, который преждевременно умер.
[4]. Адам Мицкевич (1798-1855), величайший польский  поэт – романтик, символ польского патриотизма .
[5]. Юзеф Пилсудский (1867-1935), старший брат Бронислава, архитектор независимости Польши в 1918 году и будущий маршал.
[6]. Станислав Войцеховский (1869-1953), теоретик кооперативов и активист кооперативного движения, сооснователь Польской социалистической партии, позже возглавленной  братом Бронислава Пилсудского Юзефом; в 1922-1926 годах – президент Польской республики.
[7]. Цитадель в Варшаве была печально известной тюрьмой высшей секретности и местом казней политических противников царского режима.
[8]. Серошевский Вацлав был раньше в ссылке в Якутии и написал там исчерпывающую монографию в 736 страниц о якутах (“Якуты - опыт этнографического исследования”, первый том которой был сначала издан в 1896 году в Санкт - Петербурге и переиздан в 1993 году в Москве, в то время, как рукопись тома второго, как сказано, недавно была восстановлена; самое недавнее издание монографии на польском языке 1900 года, озаглавленное Dwanaście lat w kraju Jakutów (“Двенадцать лет в стране якутов”), появилось в 1961 году в двух книгах и вышло  в печать, как том 17 “Работ”. Краткое изложение определенных фрагментов только русскоязычного текста появилось в Лондоне в 1901 году в работе “Якуты".  Серошевский жил в Иркутске после окончания его ссылки в 1892 - конце 1893.
[9]. Это та часть Польши, которая находилась под властью Российской империи; Польша в то время еще не являлась независимым государством.
[10]. На русском  “охранка” – царская политическая полиция.
[11]. См. выше примечание 8.
[12]. Польское szwoleżer,  французское chevau-leger.
[13]. Поход Наполеона на Москву в 1812 году.
[14]. Мятеж в ноябре 1830 года.
[15]. Против русской оккупации Польши.
[16]. Восстание в январе 1863 года против России, чрезвычайно кровавое, коснувшееся поляков всех социальных слоев, после которого огромное количество польской интеллигенции и землевладельцев было полностью лишено своего имущества и либо казнено, либо сослано в ссылку в Сибирь.
[17]. Некоторое время спустя, 19 сентября 1903 года, Серошевский писал в своем дневнике, что Пилсудский говорил на айнском языке dosyc biegle “мило, должным образом, сносно; достаточно хорошо” Кроме того,  нужно вспомнить, что Пилсудский пользовался сахалинским айнским, в то время, как его айнские собеседники говорили на южно-хоккайдских диалектах.  Вне всякого сомнения, Пилсудский мог настолько легко общаться на своем сахалинском айнском языке на южном Хоккайдо, что представил доводы о гораздо большей степени гомогенности айнского языка, чем полагают многие специалисты. Мнение Джона Бэчелора о владении Пилсудским айнским языком, выраженное в его знаменитом словаре, было таково, что единственный язык, на котором они оба свободно могли общаться был айнский. Пилсудский использовал свой сахалинский диалект, и Бэчелор –  хоккайдский .
[18]. В действительности – Иедзо, а позже (когда дифтонг [je] был редуцирован в японском на [e]) – Эдзо; в европейских языках появились многочисленные варианты, например: Йесо, Йессо, Иессо, Иесо, Иезо, и т.д.
[19]. Отель “Кито” (Kito ryokari) находился, согласно Коити Иноуэ, напротив пристани (tosemba) в заливе Хакодатэ (по другой вероятности – может быть на месте сегодняшнего Харбор Вью Хотел (habā byū hoteru), напротив [железнодорожной] станции Хакодатэ, или рынка свежей рыбы asaichi, также вблизи главной железнодорожной станции Хакодатэ; в Хакодатэ было несколько отелей “Кито”.
[20]. В 1926 году обменный курс за 1 доллар США был приблизительно 2,1289 иен (между 2,3122 ¥ в январе и 2,0409 ¥ в декабре) и • • польские злотые (в 1903 г., год экспедиции, 1 доллар ~ 2,0075483 ¥).
[21]. hibachi – древесноугольная жаровня, сковорода, горшок или ящик, керамический или металлический (медный или никелевый), наполненный пеплом, на котором растапливались угли для согревания человека или отопления комнаты, или, между прочим,  для того, чтобы вскипятить воду для чая, и даже – для того, чтобы подогреть еду; kakemono – свисающий свиток с картиной, каллиграфией, или – и тем, и другим.
[22]. Серошевский посещал Японию в 1903 году немного раньше и позже экспедиции к айнам, описанной в этом очерке. Он прибыл из Порт-Артура (сегодня Люйшунь) на полуострове Ляодун в Китае, и посетил Осаку перед приездом в Хакодатэ; из Хоккайдо он отправился судном в Аомори, а оттуда поездом в Токио, и через Кобэ – в Нагасаки. Он покинул Японию в начале октября и двинулся в Корею (прибыл в Пусан 10 октября 1903 года, отправился на север до самого Сеула и позже опубликовал 350 – страничную книгу в Корее, выдержавшую четыре издания, последнее вышло в 1960 году, как том 19 его “Работ”), и через Китай (двигаясь с 23 по 27 ноября вверх по течению Янцзы (Changjiang)  до Ханкоу, провинции Хубей, где останавливался на десять дней), Цейлон и Египет возвратился в Европу. Япония, ее история и традиции стали частым предметом его литературных трудов, среди таких работ “Miłość samuraja” (“Любовь самурая”, 1924 г.), повесть “Ingwa” (inga–на японском означает “причина и следствие”, но также и “судьба”, “злая фортуна, несчастье”, 1910 г.?), некоторое количество коротких историй с очень привлекательной “Наrаkiri księcia Asano Naganori” (“Харакири принца Асано Наганори”, 1907 г. и “O-Sici” (“Осити”, имя девушки, 1909 г.), несколько путевых отчетов.  Здесь не место, наверное, для того, чтобы развеивать возникающие сомнения, лишь добавим, что Серошевскому удалось добраться до Сахалина на маленьком рыболовном пароходике, он достиг Александровского поста, встретился со своими братом и сестрой, отбывающими здесь каторгу. Эта встреча была описана Серошевским в эссе, озаглавленном “Сахалин” (первоначально оно было опубликовано под названием “Экскурсия” (Wycieczka) в Варшавском журнале Prawda №№ 43-44/1903).
[23]. Китайские буквы, разумеется – не иероглифы.
[24]. По собственному объяснению Серошевского, “смесь китайских, японских, английских и русских слов”; это в действительности вполне мог быть китайско-русский дальневосточный пиджин, как описано Алиной Яблонской в ее докладе 1957 года “Język mieszany chińsko-rosyjski w Mandzurii” (“Смешанный китайско-русский язык в Манчжурии”), Przegląd Orientalistyczny (Варшава) 22, 157-168, с некоторыми соответствующими японскими дополнениями.
[25]. Комагатаке, 1133 метров над уровнем моря, активный вулкан на восточном побережье полуострова Осима, севернее Хакодатэ, залив Учиура, юго-запад Хоккайдо.
[26]. Kao-czao в издании Серошевского 1927 и Kiao-czao в издании 1961 года. В Германии известно, как Kiautschou или Kiaochou (а полностью - Deutsches Kiautschou-Gebiet), германское владение с 1898 года (эвфемистически обозначенное как  "недвижимость" Pachtgebiet) на полуострове Шаньдун (германские военные корабли захватили залив Яожоу (Киао-чао) в отместку за убийство двух немецких миссионеров). В 1914 г. во владение им вступила Япония,  номинально он был возвращен Китаю в 1922 г., а фактически – только в 1945 г. Упомянутый здесь “Германский консул” – это барон  (Freiherr) Клеменс фон Кеттлер, дипломатический представитель Германии в Китае, убитый  20 июня 1900 года в разгар крестьянского ксенофобского восстания “боксеров”  (на китайском yihequan "кулаки гармонии и справедливости"); после подавления восстания с помощью соединенных сил иностранных держав Австро-Венгрии, Франции, Германии, Великобритании, Италии, Японии, России и США под командованием немецкого боевого маршала Графа Альфреда фон Валдерзи, Кеттлеру был воздвигнут памятник в Пекине, снесенный в 1918 г. толпой, восторженно приветствовавшей окончание Первой мировой войны. На взгляд многих историков (особенно японских), восстание “боксеров” косвенно (а в большей степени непосредственно из-за отказа России вывести свои войска из Манчжурии) привело к Русско-Японской войне 1904-1905 гг., начало которой упоминается в конце данного текста.
[27]. Очень вероятно, что первое издание Айнско-Англо-Японского словаря и грамматики Бэчелора, вышедшее в 1889 г. (Tokyo: Y. Kumata, печатано для  Hokkaido-cho) .
[28]. То есть, его Превосходительство губернатор.
[29]. Джон Бэчелор (1853 – 1944), британский миссионер, который работал среди айнов в 1877–1942 гг., собрал их верования, составил словарь айнского языка, подготовил молитвенник на этом языке и перевел различные фрагменты Библии на язык айнов. Рассматривая Японию, как высшую силу, подчинившую айнов извне, он в действительности испытывал большой недостаток в лингвистической практике, и его многочисленные записки об айнах  и их культуре обнаружили его пресловутую неспособность отодвинуть на задний план его собственные религиозные  и культурные воззрения при интерпретации тех данных, что он собрал. Язык его библейских переводов чрезвычайно искусственен и, очень вероятно, малопонятен или вовсе непонятен был "новообращенным" айнам. Сказать, однако, что его словарь – полностью бесполезен - было бы далеко от истины, и обвинение его в методологических недостатках в его "лингвистическом исследовании" было бы суровой терминологической небрежностью (академическое описательное языкознание вряд ли существовало, когда Бэчелор начал свое долгое путешествие в язык айнов). Текст Серошевского, представленный здесь, дает очень хорошую картину недостатков и проблем Бэчелора.
[30]. Серошевский написал эссе по своей экскурсии, озаглавленное "Вулканический залив" и опубликованное в 1994 г в Tygodnik Ilustrowany № 8 в Варшаве, оно было позднее переиздано, по меньшей мере, пять раз в собраниях текстов Серошевского, самый последний – в 18 томе его "Работ" (см. CWBP 1, 42; указание там на том 19 – ошибочно), стр. 201 – 208; обычно оно публиковалось вместе с его другим эссе "Сахалин" под общим заголовком "Dwie wycieczki" ("Две экскурсии"). В своих "автобиографических  записках"  "Шаги по пути" 1943 г. (опубликованы в Refsing 2000, том 5, часть вторая, стр. 1-153), Бэчелор писал: "Господин Пилсудский и его друг Серошевский приехали увидеть айнов осенью 1903 г. Они были политическими заключенными в Сибири, но отбыли уже свой срок и вновь были на пути в Польшу. Они оба были прекрасные джентльмены, и я получил большое удовольствие от их компании. Они были очень вовремя, чтобы уехать отсюда, как раз перед тем, как вспыхнула война с Россией. Чтение о последних жестокостях немцев в Польше занимает все мои мысли.  Перед тем, как покинуть Саппоро, господин Серошевский был очень любезен, подарив мне очень ценный русско - айнский словарь, который он привез из С.- Петербурга" (стр. 136). Между прочим, упомянутым "словарем", был "Айнско – русский словарь" Михаила Добротворского, на 660 страницах (см. CWBP 1, 77), привезенный Серошевским из Варшавы (прежним владельцем словаря, до Серошевского, был некий И. Вадовский; посвящение на словаре гласит следующее: "Уважаемому, доброму Преп. Джону Бэчелору от Вацлава Серошевского с благодарными воспоминаниями  о Кю–Мороран, Япония, 2-е июля 1903 г."; словарь позже нашел свое место в знаменитой и огромной коллекции ainuica, принадлежащей семье Кодама в Хоккайдо: "Д-ру С[акудзаёмону]   Кодама, Саппоро, 26-е мая 1940 г., Джон Бэчелор". Habent sua fata libelli).
[31]. Момбетсу, в оригинале Серошевского – Момбеку – сейчас – часть города Датэ в заливе Учиура.
[32]. Более вероятно – Усу, см. примечание 37 ниже.
[33]. Дерево kirin, в действительности – kiri ‘paulownia’ или, “дерево – принцесса”, Paulawnia tomentosa, лиственное дерево семейства Scrophulariaceae,  есть в посадках в различных областях Японии, но не растет здесь в диком виде. Вероятно, оно было завезено столетия назад из Китая или Кореи; растет быстро, древесина его исключительно легкая и прочная и применяется в Японии в качестве сырья.
[34]. Odmiana skalnych baranów в оригинале – очень неясно и двусмысленно, это может относиться к растительным видам, как это предполагается здесь (Vitex agnus castus ?) или видам животных (род каменного козла или горного барана).
[35]. Усу в западной части Ибури; исход тех мероприятий, так же, как и тех, которые позже предпринял Пиратори, остается неизвестным; равно неизвестными, хотя и опубликованными, (остаются результаты антропологических исследований Изидора Коперники черепов и костей, привезенных с Сахалина прославленным зоологом Бенедиктом Дыбовским.
[36]. Тарондзи, также пишется, как Tarondzi, родился в 1872 г. Пик его карьеры – его избрание и официальное назначение на пост главы деревни Найбучи (где он учил детей айнов в школе, основанной Пилсудским) до 1921 г. После русско-японского обмена территориями, в результате которого Сахалин стал территорией России, он, будучи ребенком, со своими родителями, переехал на Хоккайдо с Сахалина в 1875 году, отсюда -  и его знание японского языка. Многие из таких переселенцев были из айнов Цуисикари, позже вернувшихся на Сахалин.
[37]. Вероятно, несколько измененное на польский лад айнское  karahte ~ karapte, ср. irankarahte ~ irankarapte (айнское приветствие) andjajkurekarpa (церемония приветствия).
[38]. На протяжении всего текста Серошевский упоминает одни и те же айнские имена, написанные различным способом, такие, как Shpanram – это либо Śpanram или Spańram, или Śpańram; Shountash  - либо  Siountaś или Siountas, Ekashtepa - либо Ekaś-tepa, Ekastepa, Ekastep или Ekastep; форма родительного падежа имени Samukus - Samukusia, которая  выражается в именительном падеже, как Samukuś, и т.д., диакритические знаки выражают палатализацию (смягчение) согласных. Здесь орфография этих имен была унифицирована как Shpanram, Ekashtepa, Shountash, Samukush, и т.д., с <sh>, выражающим смягченный [s] (эквивалентно польскому <ś> или японскому <sh> в Хэпберновской азбуке). Японцы вводили японские имена среди айнов, приписывая какое-либо имя целой деревне, поэтому имя Номура было очень популярно в Сираой. На одной из инаугурационных речей на Генеральной Ассамблее ООН, посвященной международному году Мировых аборигенных народов (1993),  в декабре 1992 в Нью-Йорке, нация айнов была представлена долговременным исполнительным директором Ассоциации айнов Хоккайдо (Utari kyokai) Гиичи Номура, который родился в  1914  в  Сираой.
[39]. Айнский почетный титул.
[40]. Японское bentō, по собственному объяснению Серошевского “Коробочка с вареным рисом”, в действительности – коробочка с легким обедом, содержащим не только вареный рис. А коробочка только с вареным рисом может значить, что это - худший по качеству сорт  bentō .
[41]. Horobec и  Noribetsu в оригинале.
[42]. Японское shōji , скользящая решетчатая дверь или окно (или и то и другое вместе) с бумагой (не стеклом) в рамах .
[43]. Айнское ćaśikot < cast - "изгородь, укрытие, укрепление" (существовали многочисленные древние айнские земляные укрепления ćasi, остатки от таких укреплений и назывались ćaśikot), и kot - "место"; "остатки, следы"; не существует точного общего японского названия для горной гряды на север от  Сираой, наиболее выступающие пики в цепи гор, среди других, окружающих Сираой это - Сираойдаке (968 м над уровнем моря, здесь находится устье реки Сираой), Торумаезан (1041м), Фуппусидаке (1103м), Нарохорозан (322м), Токушумбецузан (1302 м), Орофурезан. (231м), Маруяма (622м), Васибецу (911м).
[44]. Uchuj в оригинале у Серошевского. Вероятно – от слышанного им uhui nupuru  "зажженная пламенная гора" (Лэндор, 1893:174 (см. CWBP 1, 81),  упоминает мыс Учуй, расположенный на юге  от Румои (или, точнее, на юге г. Масике) на западном побережье Хоккайдо), но так или иначе, это довольно необычное название места даже для Хоккайдо.
[45]. Саварадаке (Szawaradaki в оригинале), 1114 м над уровнем моря, вулкан на побережье залива Учиура, часть массива Комагатаке (ср. примечание 383 выше).
[46]. Есть несколько рек, которые пересекают увеличившуюся сейчас Сираой. Серошевский использует название Pec для реки, очевидно восходящее к pet, "река" на языке айнов; очень вероятно, в данном случае это может быть река Сираойгава ("река Сираой") 24,2 км длиной, впадающая в Тихий океан вместе с Уёрогава ("рекой Уёро").
[47]. В польском оригинале postacie przetowłosych kobiet.
[48]. Broniś - уменьшительное от Бронислав, обычное прозвище Бронислава Пилсудского.
[49]. "Божество дороги, пути" по собственному объяснению Серошевского.
[50]. Polygonum sachaliniense Fr. Schm., айнское  ikokut.
[51]. Шатай, в настоящее время – в пределах Сираой.
[52]. В собственном переводе на польский Серошевского o la Boga; haye – это звукоподражательное “ох, ай-ай-ай”.
[53]. В оригинале - kaku song kocio, в объяснении Серошевского, глава местной полиции и деревни, возможно – от kakuson "каждая деревня", и kocho – старое название главы деревни.
[54]. Yukata, предусмотрены в каждой гостинице в Японии.
[55]. Стандартное дневное приветствие в Японии (начиная с немногим раньше полудня; раньше употреблялась форма ohayo (gozaimasu) ).
[56]. Oros для обозначения понятия  "русский" – это было явное влияние японцев; айны называли русских nuca - заимствование тунгусского loca..
[57]. Например, молитвы "божествам огня".
[58]. См. примечание 39 выше.
[59]. Si-kiu или Si-Kiu или Sikiu в оригинале; Сикю – часть Сираой с 1919.
[60]. tamatkoto, по-видимому, не записанное слово в айнских словарях или других источниках.
[61]. Cornus controversa Hemsl; айнские местные названия  inaunini "дерево для инау" и inaunani  "дерево для вырезания инау".
[62]. См. примечание 22 выше.
[63]. Pōrando – японское слово для обозначения Польши, также – "польский", английское – Poland. Серошевский подчеркивает здесь, что полицейский перестал называть их русскими и начал называть их "поляки", потому что они долго добивались этого, но главным образом для того, чтобы избежать слова "русский" и таким образом реабилитировать себя и обезопасить.
[64]. Серошевский использует термин ochraniacze wąsów – "защитники усов", а выражения палочки для возлияния и палочки для усов - также употребительны в литературе. В действительнгости они должны рассматриваться, как род  инау.
[65]. Включая второе, наиболее важное – изображающее ćiśe-kor-kamuj, божество домашнего хозяйства.
[66]. В действительности айнское сакэ может рассматриваться, как худший вариант японского продукта, и нужен некоторый опыт, чтобы привыкнуть к  нему.
[67]. Японское daimyō –местный правитель, глава клана, феодальный начальник или землевладелец с имением или имуществом стоимостью более, чем 10000 коку риса ( коку было традиционной мерой для зерна или жидкостей, равный 10 то (около 5,12 - 5,13 бушелей США, или 180,39 литров).
[68]. Aioina, известный как ajnu rakkur(u), полубожество,  получеловек, "человек с запахом айну", считалось, что он был первым человеческим существом, когда было сотворено Эдзо и у айнов зародился социальный строй.
[69]. Айнское isenramte "вы снова – такие же,  как всегда, об одном только и думаете!" в оригинале - co znowu – неплохой перевод!
[70]. То есть, на европейцев, чьи волосы значительно крепче и гуще, чем у японцев (и в целом монголоидных людей).
[71]. В оригинале - o tak, jakem Ajnu ! "О, да, так как я – айну!"
[72]. paczies в оригинале.
[73]. Японское butsudan, буддистское святилище в японском частном доме .
[74]. См. ниже в тексте.
[75]. Анакреон – древнегреческий лирический поэт, живший в 6-м столетии до н.э. (около 580–570? – 495-478гг. до н.э.)
[76]. Вероятно, ножны.
[77]. В оригинале Si-ki-ju, Staja, Micibiki, Kusun, Otu Kambet для Сикю и Шатай см. соответственно примечания 60 и 52 выше; Мичибики, Кусун, и Оту Камбет были другие близлежащие айнские деревни (котаны).
[78]. Это может означать, что, по меньшей мере, часть фотографий айнов, приписываемых Пилсудскому, имеет общее авторство  - Пилсудского и Серошевского или даже – только Серошевского (в действительности венский музей “fur Volkerkunde” сохраняет фотографии айнов, приписываемые Пилсудскому в двух коллекциях, большая, помеченная Coll. Pilsudski, и меньшая – помечена Coll. Sieroszewski).
[79]. Хорошим вопросом все еще остается – есть ли какие-либо результаты всех этих попыток, и, если есть, где они могут быть найдены.
[80]. В действительности, относительно немногие концентрации народа айнов могли быть найдены во внутренних областях острова. В своем большинстве айны населяли прибрежные зоны и речные банки вблизи побережья.
[81]. В Хидака, на юге Обихиро (эта внутренняя концентрация была скорее исключением, что  объясняется шириной реки Сару.
[82]. Вплоть до сегодняшнего дня!
[83]. Японское iwashi, Sardinia malanosticta Возможно – melanosticta?  (Temminck et Schlegel), айнское ivasi (в Сираой), также ponćep "маленькая рыба".
[84]. "Юго-восточное" побережье в оригинале  Серошевского – явная терминологическая неточность.
[85]. Вполне вероятно, в пределах одного поколения эти события были еще живы;
[86]. Курильские острова были без сомнения заселены айнами вплоть до Камчатского полуострова на севере, так же, как и южная часть Сахалина и северная часть Хонсю; гипотезы о том, что айноидные люди заселяли полностью Японский архипелаг прежде, чем туда пришли народы, сформировавшие позже японскую нацию, очень правдоподобны ("дикие, волосатые и хвостатые жители пещер", живущие на Кюсю были описаны в ранних сохранившихся японских хрониках). Согласно твердым убеждениям в прошлом численность айнского населения никогда не превышала 40000 человек.
[87]. О том, как сильно айны доверяли Брониславу Пилсудскому можно судить по письмам с Сахалина Таронци  Пилсудскому, в которых айн просит Пилсудского ходатайствовать перед царем России о хороших  рыбных угодьях для них в Сибири или на Камчатке. См. "Известия Института наследия Бронислава Пилсудского" № 4. Южно-Сахалинск, 2000. С. 89-93.
[88]. Айнское samambe – samampe - "камбала"; В сноске у Серошевского: "бранное слово, используемое в связи с порочными женщинами, которые не хотят и не могут работать».
[89]. Вероятно, Хаякита, по пути из Томакомай в Саппоро.
[90]. Польская Wołyń, сейчас – на Украине.
[91]. Река Сару раньше называлась айнами Sisirmuka, и, кроме того, существовали  различные этимологии для нее, одна была: "что-то, что устанавливает препятствия для достижения соседнего района"; sar в Saru объяснялось, то как "тростник", то как "камыш".
[92]. На Хоккайдо.
[93]. Имя главы Пенри появляется во многих путевых отчетах, касающихся айнов. Согласно Бэчелору,  глава Пенри умер 8 ноября 1903 г., он неожиданно скончался вскоре после описанной экспедиции в возрасте около 85 лет.
[94]. Сегуны Токугава правили с 1603 по 1868гг.; так, правитель Пенри мог помнить "Сегуна Токугава" очень хорошо.
[95]. "Восстание Иномото" в оригинале. Это относится к Такеаки Эномото (1836-1908 г.г.), японскому государственному деятелю, дипломату, заместителю главнокомандующего военно-морским флотом Японии в конце правления сегуната и во время так называемой Hakodate senso ("Хакодатской войны") или Goryokaku-no tatakai ("битвы (крепости) Горёкаку"). После его отчаянного  провозглашения независимости Хоккайдо, верного сторонникам Токугавского сёгуната в январе 1869 г. из штаб-квартиры в Хакодатэ, завоеванного вместе с множеством других городов на Хоккайдо, следует его отступление и бегство к северу от Эдо (сегодня – Токио) после того, как императорские войска свергли сегуна и восстановили правление императора (т.н. Реставрация Мейдзи) в мае 1868. "Общепризнанная" на время британскими и французскими войсковыми подразделениями, проживающими временно в Хакодатэ, "независимая республика Эдзо" была недолговечна, разрушенная экспедиционными военными силами императора генерала Киётака Куёда (1840-1900) в мае-июне 1869 г. после тяжелого сражения при крепости Хакодатэ (Горёкаку).  Эномото, который принял на себя духовную ответственность за восстание, не был не только сурово наказан, но его лояльность по отношению к сёгунату была признана, уважена и вознаграждена: после трехлетнего тюремного заключения он был прощен и в качестве дипломатического представителя Японии был послан в Россию, став одним из конструкторов Японии и от ее имени заключил Русско-Японский договор по Сахалино-Курильскому обмену в 1875 году (Karafuto-Chishima Kokan Joyaku).
[96]. Jicicine –Icicine, айнское название для Ёщицунэ; Минамото-но Ёщицунэ, 1159-1189 г.г., ведущая фигура в междоусобной войне Тайра - Минамото, младший единокровный брат (от разных матерей) Минамото-но Ёритомо, с кем он сражался и кем он был принужден убить свою семью и самого себя во время осады; трагический герой многочисленных легенд.
[97]. Генри С.А. Сэвэдж Лэндор (1865-1924), художник и путешественник, который читал лекции и публиковал отчеты по своим пространным путешествиям, иллюстрируя их своими собственными набросками. Его книга – “Один на один с волосатыми айнами” появилась в 1893 г.
[98]. По собственной сноске Серошевского: "В Пиратори есть маленькая часовня, воздвигнутая японцами в честь их национального героя [Минамото-но] Ёсицунэ,. Пенри считал себя его хранителем и даже священнослужителем". Возможно, не будет лишним добавить здесь, что айны привыкли идентифицировать  Минамото-но Ёсицунэ с их мифическим героем Окикуруми.
[99]. Музей антропологии и этнографии им. Великого Петра (Кунсткамера).
[100]. Айнское ikoro подразумевает любые  "сокровища" или "драгоценные предметы", принадлежащие кому-нибудь, главным образом лакированные изделия, японская и маньчжурская одежда (kosondo) и мечи, также часто подпадающими под это значение.
[101]. По собственной сноске Серошевского: "Роковым было то, что годом позже крейсер «Новиков» фактически расстрелял Сираой и соседние деревни", вероятно, Серошевский имел в виду крейсер «Новик», один из легендарных кораблей Русско-японской войны, затонувший по решению его собственного капитана после ряда серьезных повреждений в сражении с японскими военными кораблями. Владислав М. Латышев, который написал книгу  о «Новике» и его роли в русско-японской войне ("Порт-Артур – Сахалин (Крейсер «Новик» в русско-японской войне 1904-1905гг"), Южно-Сахалинск, 1994 г.), настаивает, однако, что «Новик» никогда не бомбардировал Сираой.
[102]. Т.е. пленку.
[103]. Здесь мы располагаем содержанием  пленок, отснятых Серошевским и Пилсудским на Хоккайдо в 1903 году. Сами пленки, к сожалению, остаются  не восстановленными.
[104]. Поляки были очень про-японски настроены, так как они видели в Японии союзника против России, а иначе как объяснить ту необъяснимую любовь поляков к Японии, иначе, чем победой Японии в 1905 году.

Примечания подготовлены Альфредом Ф. Маевичем.
Перевод с английского яз. И.А. Соловьёвой

_____________________
* Очерк Вацлава Серошевского "Среди косматых людей" публикуется как продолжение материала Г.И. Дударец, В.М. Латышева "Экспедиция В. Серошевского и Б. Пилсудского на о. Хоккайдо в 1903 г.", опубликованного в "Известиях Института наследия Бронислава Пилсудского" № 6, 2002.

V. Seroshevsky
Among  shaggy people
(Summary)
      Essay of known Polish writer and ethnologist V. Seroshevsky "Among shaggy people" is a fiction-like report on V. Seroshevsky and B. Pilsudsky Ethnographical Expedition to the Hokkaido Ainu in 1903. It is published in Russian for the first time